Когда они вышли в коридор, Платов поспешно вытащил платок и вытер взмокший лоб и шею.
– Всем отдыхать. Отпуск на неделю. Отсыпаться, отъедаться. С загородной базы ни ногой!
– Отдохнем, – проворчал Коган, когда Платов ушел. – Комфортабельная тюрьма на неделю. А я бы в ресторан не прочь. Музыку послушать.
– А я в театр, – пожал плечами Сосновский.
Буторин промолчал, продолжая смотреть в пространство. Но, поймав на себе взгляд товарищей, натянуто улыбнулся и вставил свое предложение:
– А еще лучше в баню, потом в театр и в конце концов – в ресторан."
"Мэрит открыла глаза и увидела над собой знакомый деревянный потолок и потемневшие от времени балки.
Она не чувствовала своего тела, внутри был сплошной зябкий озноб. Но ощущение чистоты и тепла все же было. Или это тепло человека, тепло дома? Что-то произошло. Но что? Где она была?
Мэрит закрыла глаза, чувствуя слабость и тошноту. Голова болит – это были ее первые ощущения.
А за стеной Сигни обрабатывала обмороженные руки и лицо Юнаса Клаусена, снимала старые повязки, наносила самодельные мази и обматывала раны свежими чистыми бинтами. Партизан морщился и улыбался.
Закончив, Сигни положила свою ладонь на локоть мужчины:
– Спасибо тебе, Юнас! Тебя послал сам Бог.
Спасибо, что вернулся за моей девочкой.
– Я не только из-за нее вернулся, – снова улыбнулся боец. – Я отвечал за жизнь каждого. Я должен был быть уверен, что проход взорван и немцы не пройдут. Так и пришлось сутки проваляться без сознания, а потом и вашу Мэрит нашел. Все будет хорошо…"
