— Не лишнее, не лишнее, — заверил Воловцов и быстро позвал приказчика, веля ему упаковать модифицированный турецкий тюрбан в шляпную коробку и перевязать ее подарочными лентами…
Последнее из нужного — перчатки и ридикюль — они купили в лавке «Дамская галантерея» Генриха Гогенштольца на Николо-Дворянской улице. И когда Воловцов с Песковым, вздохнув и повеселев, что дело, наконец, окончено и можно расходиться по домам, ринулись было к выходу из лавки, Ивана Федоровича остановил голос Перелесковой:
— Посмотрите, господа, какой великолепный ридикюль!
— Где? — подошел к ней Воловцов.
Пескова рядом с ним не было: он предпочел все же покинуть лавку и подождать снаружи.
— Да вот же! — указала она на холщовый мешочек.
— А-а, — протянул Иван Федорович. — На солдатскую котомку похож. Только маленькую.
— Да что вы, это же последний писк моды! — едва не возмутилась «солдатской котомкой» Перелескова.
— Писк? — удивленно посмотрел на нее Иван Федорович.
— Да, — ответила Апполинария Карловна.
— И в какую цену этот писк? — перевел взгляд на приказчика Воловцов.
— Семнадцать рублей с полтиною, — последовал ответ.
— Сколько?!
— Семнадцать рублей с полтиною-с, — учтиво повторил приказчик.
Такие деньги у судебного следователя по наиважнейшим делам имелись, поэтому он кивнул со словами:
— Я покупаю!
— Может, не стоит, Иван Федорович? — нерешительно промолвила Апполинария Карловна.
— Стоит, — безапелляционно произнес Воловцов.
Когда они вышли из лавки, Песков, увидев их, просиял:
— Ну, что, все?
— Все, — устало произнес Иван Федорович.
— Может, ко мне? Поговорим про завтрашний день…"
"— Нет, я домой, — попробовал улыбнуться Виталий Викторович, но у него не получилось. — Сегодня был слишком трудный день.
— Понимаю, — согласно кивнул Иван Федорович и покосился на светившуюся радостью Апполинарию Карловну. — Встречаемся завтра в десять в околоточном участке…
— Хорошо, — произнес Песков и, быстро распрощавшись с Перелесковой и Воловцовым, ретировался, растворившись в вечерней мгле.
А Иван Федорович, взяв извозчика, еще долго выслушивал щебетанье довольной проведенным променажем и подарками Апполинарии Карловны.
«Да, нет», — машинально отвечал он на вопросы Перелесковой, трясясь рядом с ней в коляске. Он чувствовал себя каторжанином, только что вернувшимся из забоя шахты и мечтающим как можно скорее улечься на свою шконку и забыться сном.
