Я шла пешком с пастухами в поля, где смотрела на новорожденных ягнят. Я вела деловые разговоры со скотниками, и они разъясняли мне, когда телят следует отлучать от матери. Я вновь стала той, какой была когда-то давно, — обычной сельской жительницей, у которой все мысли связаны с землей.
Мои младшие дочки чуть с ума не сошли от радости, вновь обретя свободу, и мне каждый день приходилось ругать их за то, что они без конца нарушают мои запреты: плавают в слишком быстрой и слишком глубокой реке, взбираются на стога и портят сено, залезают на яблони и ломают цветущие ветки, убегают в поля к дальнему загону, где содержится бык, и, набравшись смелости, даже приближаются вплотную к воротам, повизгивая от страха и восторга, стоит быку поднять голову и посмотреть на них.
Но наказывать их, таких веселых, было совершенно невозможно. Дочки вели себя точно телята, которых впервые выпустили на зеленый лужок, и они, взбрыкивая, носятся кругами и не знают, чем еще выразить свой восторг при виде высокого купола неба и бескрайнего мира, раскинувшегося под этим куполом.
Ели девочки теперь в два раза больше, чем в убежище, и без конца торчали на кухне, выпрашивая у кухарки вкусный кусочек, а работницы в молочном сарае с удовольствием зазывали их к себе и угощали свежим, только что сбитым маслом, намазанным на куски свежеиспеченного, еще горячего хлеба. В общем, мои дочери опять стали неугомонными и жизнерадостными, совсем не напоминающими тех маленьких узниц, которые боялись всего на свете, даже ярких лучей солнца.
Я как раз вернулась после утренней прогулки верхом и направилась к конюшне во дворе, когда вдруг с удивлением заметила Несфилда, который подлетел на боевом коне прямо к парадным дверям, но, увидев меня, тут же свернул во двор. Приблизившись ко мне, он тяжело спрыгнул с седла и раздраженно швырнул поводья груму; уже по этим признакам, а также по его опущенным плечам я поняла: случилось что-то дурное. Я невольно обвила руками шею своей лошадки и на всякий случай ухватилась за ее густую гриву.
— Что случилось, сэр Джон? Отчего вы так мрачны?
— Я подумал, что следует самому приехать и все вам рассказать, — ответил он.
Я встревожилась.
— Что-то с Елизаветой? Только не это!
— Что вы, Елизавете ничто не угрожает, у нее все хорошо, — заверил меня Несфилд. — Увы, речь о сыне нашего короля, о маленьком Эдуарде, помилуй Господь его душу. Мальчик только что преставился.
В висках у меня, словно предупреждая о чем-то, тут же застучала боль.
