Когда, часам к девяти вечера, все становилось окончательно ясно – Надюха в очередной раз напилась, Любка бежала на почту.
Но письма приходили крайне редко, увы. В конце августа пришло совсем короткое:
Мам, дядь Вань! Я студентка! Сдала и рисунок – деталь головы Давида, как ты, дядь Вань, и говорил. Живопись вообще фигня – натюрмортики для меня как орехи! А вот с композицией повозилась – взяла бытовой сюжет «Друзья». Конечно, акварель. Короче, пронесло!
Ну вот и все, ваша Ася.
– Ну вот и все! – повторяла Любка.
– Как это, Вань, вот и все? Не вернется домой наша Аська?
Понял – Любка надеялась, что дочь завалит экзамены и вернется домой. Любка ревела, а он пытался ее развеселить:
– Ну все же хорошо, Любка, даже отлично! Наша Аська студентка! Девочка наша в Питере. Койку в общаге дадут, не сомневайся. Ну а мы, как родители, будем ей помогать, чем сможем, конечно.
Любка всхлипнула, отерла слезы и уставилась на него:
– В родители себя записал? Умник какой!
– Вредная ты, Любка, баба-язва, как ни крути, – безлобно отозвался он.
* * *Жизнь без Аськи стала другой, тихой, тоскливой и тусклой.
Не было слышно ее звонкого, резкого голоса, быстрых и громких шагов, ленивых перебранок с матерью и протяжного: «Дядь Вааань! Ну где ты там, а?» Они скучали по ней, и Любка, и он.
Осень выдалась холодной, хмурой и серой. Море замерло, застыло и пугало своей свинцовой неподвижностью. Без Аськи ни сидеть на берегу, ни писать Ивану не хотелось.
Вечерами молчали – Любка смотрела телевизор, а он читал.
В то время они почти перестали разговаривать. Любка вообще изменилась – стала и тише, и мягче. Ходила грустная, громко вздыхала и, присаживаясь на стул, подолгу смотрела перед собой."
"И ночами теперь она приходила редко. Нет, он все понимал и ни о чем не спрашивал – раз ей так легче…
Холодный декабрьский ветер нагло ломился в щелястые рамы, пугал и завывал в печной трубе. Быстро свернулись и осыпались листья на персике и инжире, скукожились и потемнели сморщенные виноградные кисти, но собирать их никто и не думала.
Зачем? Рано ударил первый ночной морозец, и груши и персики, сморщенные, потемневшие и мертвые, с гулом шлепались в бурую подмороженную траву.
На работу идти не хотелось, но и без Аси была тоска. Гулкая тишина и тоска.
Письма от нее, короткие, торопливые и без подробностей, перечитывали вслух раз по десять, потом Любка уносила письмо с собой. Иван удивлялся – никогда, как казалось ему, она не была беспокойной и трепетной матерью.
