Признались оба прилюдно, что по поручению Андрея Курбского они рать нашу полякам сдали, навели нехристей на православный люд. Так и их государь лишь на покаяние отправил. Хотя, скажу, душегубства на себя бояре брать не стали. Не они воеводу Шуйского, стало быть, смерти предали. Нашлись и иные кровопийцы.
— Подожди, брат, — тряхнул головой Андрей. — Как это «душегубства на них нет»?! А люди невинные, что смертью лютой под польскими саблями полегли, — это кто? У них в жилах что, не кровь, а водица текла? Убийцы они самые настоящие! За дело такое на осине им первое место, в петле пеньковой намыленной!
— Может, и место, да ты ведь знаешь государя нашего.
Богомолен он и милостив. Простит.
Это была истинная правда. Вот уже тридцать лет сидел Иоанн Васильевич на троне, и до сих пор все еще не пролилось по его приказу ни единой капли крови. Как бы ни провинились подданные царя, чего бы ни натворили — высшей меры наказания он не отмерил никому, ни во гневе, ни в хорошем настроении, ни в час болезни.
Монастырский двор — такова самая страшная кара, что обрушивал он даже на откровенно злобных врагов и душегубов.
— Ты меня к нему проведи, Иван Юрьевич, сделай милость, — попросил князь Сакульский. — Давненько не виделись. Пора и поздороваться.
— Отведу, чего не отвести? — пожал плечами дьяк. — Да токмо ни пиров, ни приемов Иоанн пока не устраивает. Сидит весь в печали, книги читает да иконам в светелке своей молится. Прямо инок святой, да и только.
Эй, кто там есть за дверью?! Вы там заснули все до одного, что ли? Долго нам с гостем братчины ждать?! Давно, вижу, не порол, обленились без хозяйской строгости!
То ли угроза возымела действие, то ли дворня только-только успела управиться с заданием, но дверь во внутренние покои отворилась, и двое пареньков лет двенадцати, тяжело ступая, внесли в гулкую трапезную старую, мятую и потертую братчину, когда-то соединившую прочными узами десятки молодых бояр, доволокли ее до хозяина и водрузили на стол.
Еще трое подворников шустро расставили вокруг плошки с копчеными пескарями, солеными огурцами и грибами, маслянистый осетровый балык, порезанную толстыми ломтями буженину, капусту с перцем и яблоками.
— Спрячь баловство дурное, — небрежно щелкнул пальцами боярин, и сообразительные мальчуганы, уходя, прихватили вычурную заморскую посуду — и стеклянные бокалы, и бутылки с вытянутыми горлышками, и расписные фарфоровые тарелки.
