Знаешь, что спасло мне жизнь? — он усмехается.
— Что?
— Две пачки сигарет во внешнем и внутреннем кармане, и ватная прослойка между ними. Недостаточно, чтобы остановить, но достаточно, чтобы замедлить пулю. Так что, кто бы что ни говорил, а курить я точно не брошу, — хмыкнул Макс, а я снова не нашелся что ответить. — Меня с того света местные переправщики вытащили.
— Кто? — не понял я, даже не уверен был, что слово такое существует.
— Была там семейная пара, баба наша и мужик местный. Переправляли людей, помогали сбежать от войны.
Не совсем законно, зато люди жили. Им долгое время удавалось оставаться незамеченными. Меня выходили, врачи, уход, все дела. Хрен знает зачем, выгоды я особой не нес. Впрочем, никто не нес. А потом на них донесли, как это часто бывает. Тогда Сашка только родился, я на ноги едва встал, не успел оклематься, как мне вручили паспорт на имя Михеева Андрея Вячеславовича и документы на Сашку, подтверждающие родство со мной.
— И что, вот так просто отдали сына в руки незнакомца? Не поехали сами, не сбежали?
— У них бы не получилось, слишком известные личности, их бы ждали, искали, а меня — незнакомца, которого никто в лицо не знал — нет.
Я бежал ночью, по специально созданному для меня маршруту. Ты даже не представляешь, как я ссал, когда паспортный контроль проходил. Чужой ребенок, поддельные документы. Не за себя ссал, за младенца в своих руках. До последнего. Даже когда вышел из аэропорта, не верил, что получилось.
— А дальше?"
"— А что дальше? Дальше жил, ребенка, знаешь ли, кормить надо, одевать, учить.
Нашел работу, голова на месте, руки тоже.
— И что, за все время не возникло желание явиться свету?
— Ты меня не слушаешь, у меня ребенок был на руках, маленький, сирота, у него никого, кроме меня не было, никого. Так что свои хотелки я засунул в жопу, да и не время было. Какой у меня был бы рычаг давления, а так, ты женился, судьба сама привела меня тогда к тому салону. Всему свое время, брат, и свое место.
Я кивнул.
Не знал, что еще сказать. Попросить прощения? Сказать, что мне жаль? Тупость. Я у него несколько лет жизни забрал. Имя похерил. Какое тут нахер может быть «прости».
— Не грузись, я понимаю, сначала злился, не понимал, ненавидел, а потом понял. Сам ведь виноват в чем-то, надо было прийти, сказать, поговорить, как мы всегда это делали. А я хвост распушил. Я помню, Рус, все помню. И как высказывался, и как сетовал на бедную и неблагодарную офицерскую долю.
