Мать и утром держалась с каким-то несвойственным ей беспокойством, а сейчас и вовсе он её не узнавал. Просто комок нервов. Она хаотично перекладывала вещи, ходила из угла в угол, места себе не находила.
— Где весь день пропадала?
— Я в Москву ездила, — не сразу ответила она.
— Мам, да что с тобой?
Эрик подошёл к ней, взял за плечи, чуть склонив голову набок, заглянул в глаза. Лицо её исказила мученическая гримаса. Эрику стало не по себе.
— Что-то случилось?
Она лишь зажмурилась и тяжело, протяжно выдохнула.
— Мам, да скажи же! Что-то плохое случилось, да? Ты поэтому в Москву ездила?
— Случилось, случилось… — Слова явно давались ей с большим трудом, но Эрик не отступал.
Как он мог помочь матери, если даже не знал, что её так сильно терзает?
— Когда? Сегодня? Или…
Она подняла на него глаза, полные такой пронзительной тоски и боли, что сердце в страхе ёкнуло. Подумалось самое плохое: вдруг мать больна? И ездила узнать, например, страшный диагноз?
Подавив панику, он хотел было спросить, верна ли его ужасная догадка.
Но мать заговорила сама, глухо и сдавленно, как будто через силу:
— Давно случилось. Восемнадцать лет назад…
* * *Рассказ матери сначала казался Эрику каким-то бредом, злой, идиотской шуткой. И скажи ему об этом кто другой — он ни за что не поверил бы в подобную чушь. Но мать не стала бы ему врать, не стала бы придумывать такое.
И всё равно в голове никак не укладывалось.
— Да ну не может быть! — в который раз с отчаянием произнёс он вслух, даже не думая, есть ли кто рядом.
Впрочем, никого по близости и не было.
Он сидел в полутёмном пустом холле третьего этажа. Время перевалило за полночь. Все давно спали. А он смотрел невидящим взглядом в окно, в ночную темень, упершись лбом в холодное стекло.
В груди нестерпимо жгло от едкой горечи. В висках стучало от гнева, и только силой воли он заставлял себя просто стоять и ничего не делать — не крушить и не швырять всё, что под руку подвернётся, не мчаться куда-то, не кричать на мать. Набегался уже в своё время, лет в тринадцать-четырнадцать, поналомал дров по дурости, но сделал, к счастью, для себя выводы — ничего не вытворять и не говорить, пока внутри клокочет гнев.
Так что с виду он держался спокойно. Только руки, спрятанные в карманах брюк, непроизвольно сжимались в кулаки.
Хотелось вернуться в комнату матери — наверняка ей тоже сейчас не спалось. И ещё раз выспросить, узнать все подробности, но Эрик боялся, что тогда уж точно не сдержится, сорвётся на матери. Потом ещё хуже будет.
