Или это радужные круги в глазах от выходящей из его тела с каждым толчком еще живого сердца крови? Может быть, ее капли почудились ему зрелой брусникой в траве?
Небо качнулось и поплыло, ушли куда-то в сторону резные листья, их сменила прозрачная, неведомая глубина, манящая, звонкая, как тонкий хрусталь…
Семенов забежал сбоку, чтобы не мешать пограничникам, которые несли Волкова на шинелях к машине, и всмотрелся в лицо раненого.
Уловил слабое движение его губ и склонился ближе, чтобы услышать:
— Я не умру!
— Конечно, конечно, — заторопился Павел Романович, бережно помогая уложить Волкова в машину.
И, вскочив на подножку, скомандовал: — Давай пулей! Да осторожнее, смотри!
Водитель молча кивнул и плавно тронул с места, набирая скорость.
Цепляясь сознанием за плафон на потолке салона машины, за толчки, больно отдававшиеся во всем теле, за спину Семенова, стоявшего на подножке, Волков старался не провалиться в беспамятство.
Казалось, только уступи боли, дай ей взять тебя — и наступит страшный конец, не будет больше ничего.
А надо жить, жить!.. Не может он, внук и сын русских солдат, пока жив, оставить поле боя! Не может потому, что, даже скрываясь за чужим прошлым, разведчик всегда работает для будущего.
Для будущего мира на всей земле."
