Он ее чувствовал. Она, как тень, стояла у него за спиной.
Потому что … это не помощь… это уродство. Так не должно было быть в некогда приличной семье. Это же неправильно. Такие нездоровые, гнилые отношения неправильно? Он видел, какие должны быть отцы… Дома у Гризманнов видел, как Марк Эдуардович, отец лучшего друга, оперирующий хирург, в очередь под скальпель которого записывались пациенты не только Калининградской области, но и Польши, Литвы, разговаривает с супругой, видел, какими выстроенными и уважительными были отношения между сыном и отцом и в их семье в целом.
Марк Эдуардович всегда встречал Алексея как сына у себя в гостях. Никогда не кичился своим аристократизмом, статусом и достатком перед мальчиком из «неблагополучной семьи», коим называли Воронцова соседки во дворе и учителя в школе, и не запрещал Роберту водиться с приятелем. Марк Эдуардович еще с юношества видел в парне лидерские качества, чего не замечал в собственном сыне. И всегда тихо, перед сном говорил супруге, что из таких, как Воронцов, вырастают настоящие мужчины.
Может быть именно поэтому Марк Эдуардович после окончания ребятами вузов, помог им со стартапом. А дальше сами. Дальше друзья карабкались самостоятельно, и позже попытались вернуть должное, на что мудрый Марк Эдуардович лишь усмехнулся и махнул снисходительно рукой. Леша уважал старшего Гризманна и старался не подвести мужчину, впустившего его в дом, где царил уют, уважение и безопасность.
Безопасность – это то, к чему должен стремиться мужчина.
Чтобы рядом с ним его семья чувствовала себя защищенно.
В своей же семье последние три года Леша видел рыдающую мать, зашуганных забитых сестер, заблеванный палас и прокуренный скисший воздух, отравляющий все живое в их трехкомнатной квартире, выданной когда-то бабушке по отцовской линии как лучшей штукатурщице за вредность.
Оказалось, что бить второй раз значительно проще: и рука уже не дрожала, и вина где-то маячила на задворках, глядя на синяки скулящей родительницы и психованных сестер.
А потом Леша уходил.
Когда в квартире устанавливалась благодатная тишина, он уходил.
На район. К пацанам. Перетереть, прикурнуть и поржать. Замутить зарубу и трешачок, чтобы забыться, чтобы не вспоминать кулак и перекошенное отцовское лицо после встречи с ним.
Возвращался по обыкновению под утро и ждал пробуждения отца, когда, оклемавшись, батя начинал просить прощения у семьи и клясться, что то был последний раз.
