"Елена Лабрус
ЧУЖОЙ, ПЛОХОЙ, КРЫЛАТЫЙ
Пролог
Если бы ты знал, что на свете есть только одна женщина,
которая может сделать тебя счастливым.
Только одна, созданная для тебя.
Чем бы ты пожертвовал, чтобы найти её?
Сколько веков согласился бы искать?
А, найдя, разве дал бы ты ей уйти?
Разве не вцепился бы изо всех сил обеими руками,
чтобы никогда, никогда больше не отпускать?
Десять лет назад…— Святая Ассанта! — девочка замерла, втянула голову в плечи, пережидая оглушающий раскат грома и, поплотнее запахнув плащ, поспешила дальше.
Пронизывающий ветер сорвал с головы капюшон, первые ледяные капли упали на землю и за шиворот, но пугающие тени деревьев, гнущихся к земле как огромные кряжистые великаны, только заставили прибавить шагу.
«Святая Ассанта! — крестилась она на ходу: от левого плеча вниз к правому боку, от правого— вниз к левому, повторяя Х-образный крестсвятой. — И зачем только я не послушалась и не осталась ночевать у старухи».
Но от одной мысли задержаться у слепой блажницы её передёрнуло. Холодком заструилась по спине воспоминания о недолгой встрече…
— В скверную ночь прислала тебя нужда, — белёсые, выцветшие глаза бабки смотрели вверх.
Сила блажницы, как звали здесь в Пелеславии предсказательниц и знахарок, — в искусстве разных снадобий. Сила недобрая, «нижняя», от земли. Но за таким снадобьем девочка и пришла. Знай — лекарь, обученный при монастыре «верхней» силе и знаниям, отцу не помог.
И тётя, сестра отца, немолодая добрая и хлопотливая женщина, что приехала помогать знатному сьеру с осиротевшими детьми, в отчаянии послала его единственную дочь сюда.
— Мне для отца, — всматривалась она в мутные, словно наполненные голубоватым лунным светом глаза старухи. — Он занемог.
— Как зовут твоего отца? — протянула та костлявую руку, приглашая девочку положить в неё свою.
— Ларс Тру, верн Ларс Тру, — послушалась девочка и сглотнула от страха, когда сухие как ветки пальцы оплели её ладонь.
— Его Верность Ларс Тру, — повторила старуха титул отца, закатив и без того страшные глаза. — А ты, значит, Аннелион?
— Н…ет, я Анни, то есть Анна, — боялась шевельнуться девочка.
— Сколько тебе ещё? Семь?
— Мне уже восемь.
— Уже восемь, — хмыкнула старуха и потянулась за спину. Подала первый же, стоявший с краю стола пузырёк.
