Голос и вид пришлось сохранять полчаса, пока его переводили из одной стеклянной клетки в другую, передавали от сестры к сестре и, наконец, к медбрату, который сказал, что Симмонса перевели в загородную больницу.
– В какую?
Медбрат был добр: написал ему адрес на бумажке и даже нарисовал карту, шкала которой, по счастью, в ту минуту не имела для Маркуса значения. Маркус молча кивнул в знак благодарности, боясь, что случайный писк или дрожь в голосе выдаст его."
"Следующие два дня он пешком шел до больницы «Седар маунт».
Он снова «схитрил», переночевав на покосе ради сохранения того, что он нелепо называл своими «силами». Об этом походе он мало что запомнил, кроме того, что пыль, пот и слезы запеклись у него на лице, как посмертная маска, и что он пил из довольно мерзкой лужи, а потом ему было плохо, а потом он набрел на вполне приличную водопойную колоду. Он наверняка – этого, конечно, никто не измерил и не знал – прошел много, много больше миль, чем требовалось. Несколько раз ненароком проходил мимо больницы, пока не уперся в ее высокую стену.
Вдоль стены, то шатаясь, то мелко семеня, дошел до ворот, за которыми была дорожка. Протиснулся в ворота, по дорожке добрел до здания больницы. «Седар маунт» была как Блесфорд-Райд, только много больше. Та же викторианская готика, тот же меценат, блистательный предок нынешнего Кроу, завещавший больнице принципы гуманизма, прославившие Йоркскую клинику для душевнобольных.
Маркус слишком устал, чтобы действовать хитро. Он тяжело поднялся по лестнице, вцепился в чей-то белый халат и сказал, что пришел навестить своего друга мистера Лукаса Симмонса, но, кажется, немного опоздал.
Последнее замечание должно было хоть как-то объяснить его одышку и раскрасневшееся лицо. Он пищал, и свистел, и дал астме разыграться орга́ном, чтобы скрыть дрожь в непослушном голосе. К слову сказать, ему очень повезло: он вцепился в добрую и даже слишком заботливую пожилую буфетчицу, сообщившую, что к мистеру Симмонсу, кажется, не пускают.
– Что за глупость! – Маркус до удивления похоже изобразил рык своего отца.
– Я сейчас уточню, – сказал добрая буфетчица и увесисто зашагала по коридору.
Маркус двинулся за ней. Вошли в отделение, где старики в ночных сорочках или в рубашках и брюках веселых цветов сидели возле своих шкафчиков или у широкого окна. В конце буфетчица свернула направо в поисках сестры-хозяйки, а Маркус увидел Лукаса. Лукас лежал на железной койке, уставясь в потолок. Его порозовевшее херувимское личико не выражало ничего.
