Через минуту в кухню вошла Фредерика:
– Это что, всегда так? – прошипела она. – Он когда-нибудь поправится?
– Я не знаю.
– Как вы это выдерживаете?
– Спроси о чем попроще, – коротко и мрачно улыбнулся Дэниел."
"Ему не нравилась Фредерика. Он мало кому рассказывал о своих чувствах и уж точно не стал бы делиться с ней, но правда была в том, что он и сам не знал, как выдерживает свою новую жизнь. Он был хороший человек и сам приходил в ужас от чувств, что вызывали в нем Маркус и Стефани. Каждую ночь ему снились убийства.
Бледный невинный Маркус убивал его нерожденного ребенка. Ребенок разрывал Стефани изнутри, текла кровь. Он сам, Дэниел Ортон, гнался за Биллом Поттером через Дальнее поле, сжимая в руке мясницкий нож Симмонса. И самое страшное – глухой ужас удушения: его собственное тяжелое тело наваливается на ребенка – его ребенка, потом нечто неведомое, сырое, грузое, чудовищное душит его самого, выдавливает из легких жизнь. Он не мог говорить об этом с беременной женой, не имел права пугать ее, делавшую то, во что верила.
Он искренне жалел Маркуса. Он тосковал по невозвратным дням, когда в маленькой квартирке звучал смех и было им жарко и радостно. Даже в буквальном смысле Дэниел ничего не мог сказать: стены были картонные, квартирка крошечная, а Маркус сидел недвижно, но остро и болезненно подмечал абсолютно все.
– Как ты с этим справляешься, Дэниел? – повторила Фредерика.
– Это не навсегда. В домике места будет побольше. Маркус отойдет от шока; по крайней мере, я на это надеюсь.
А потом родится ребенок.
Он остановился у окна, глядя, как глядел часто, и даже в первую ночь медового месяца, на черную шину-качели, что вечно возвращалась, описывая один и тот же круг, на кривой терновник и на море глины, покрытое тракторными следами. Фредерика смотрела туда же.
– У нас дома, – сказала она, – все обленились и обрюзгли, любое действие воспринимают в штыки. Я учусь, но постоянно чувствую: не за что уцепиться. Я словно подвисла в воздухе.
– Понятно.
– А у тебя, кажется, слишком много забот.
– Это точно, – отвечал Дэниел, по-прежнему глядя в окно. – Я в гуще жизни, и это нормальное человеческое состояние. – В последние дни он все чаще повторял себе это. Но его, такого сильного, ослабляли любовь и заботы. Впервые со дня своего обращения он осознал, что жизнь может высосать из него силы. Похожий страх он чувствовал сейчас в глупой тощей девчонке, стоящей рядом.
– Ничего, вот поступишь в университет, и все встанет на свои места.
