— Его милость учтиво склонил голову, потом встал, слегка опираясь на трость. — Позвольте заметить, сын мой, что, заигрывая с девушкой из bourgeoisie[13], вы рискуете оказаться в центре скандала.
По лицу маркиза промелькнула улыбка.
— Прошу прощения, сэр, вы говорите на основании собственного богатого опыта?"
"— Естественно, — бесстрастно обронил его милость.
— Не верю, Монсеньор — вскричала потрясенно Леони. — Неужели вы заигрывали с bourgeoisie?!
— Ты мне льстишь, дитя мое. — Эйвон снова взглянул на сына. — Я отнюдь не требую от вас клятвенных заверений, сын мой, поскольку не сомневаюсь, что вы способны на самые отчаянные поступки, но помните — этого я не допущу.
Не забывайте, вы мой сын. И я советую вам, Доминик, довольствоваться обществом женщин определенного класса, а именно тех, что знают правила игры.
Маркиз поклонился.
— Вы кладезь премудрости, сэр.
— Да, если речь идет о житейской мудрости. — В дверях его милость обернулся. — Я вспомнил еще кое о чем, Доминик. Что за фантастическую конягу, способную покрыть расстояние до Ньюмаркета за четыре часа, вы держите в своем стойле?
В глазах маркиза появился азартный блеск, но Леони осмелилась наконец дать волю своему негодованию.
— Монсеньор, я нахожу вас сегодня fort exigeant[14]. Четыре часа! Ma foi[15], так недолго и шею сломать!
— Отчего ж, можно и быстрее, — хладнокровно возразил его милость.
— Уж в это я точно не поверю! — твердо заявила герцогиня. — Кто способен на такое безумство, а вернее, самоубийство?
— Я, — коротко ответил герцог Эйвон.
— А-а-а, ну тогда я беру свои слова обратно, — Леони тут же потеряла интерес к спору о забегах.
— И сколько вам понадобилось времени, сэр? — ревниво спросил Видал.
— Три часа сорок семь минут.
— Но это слишком много, сэр! Думаю, трех часов сорока пяти минут более чем достаточно. Не желаете ли заключить пари?
— Разумеется, нет, — холодно улыбнулся его милость. — Трех часов сорока пяти минут более чем достаточно.
Он вышел.
Леони снова подала голос:
— Разумеется, мне ужасно хочется, дитя мое, чтобы ты превысил рекорд Монсеньора, но ведь это очень опасно.
Умоляю тебя, Доминик, постарайся не разбиться насмерть.
— Не волнуйтесь, матушка, — улыбнулся Видал. — Обещаю, что останусь жив.
Леони протянула руку.
— Но ведь обещание легко нарушить, mon ange[16].
— Ни в коем случае, — весело возразил его светлость и поцеловал руку герцогини. — Спросите моего дядюшку. Он вам скажет, что мне на роду написано быть повешенным.
