Добравшись до кровати в родительском доме, подаю поверх покрывала, успев предварительно переодеться. На другое сил нет. Прошу Костю маму успокоить немного, увидев меня у неё паника началась. Не знаю чего она больше боится, что я кони тут двину свои иди что папа разозлится, узнав что без него провернули."
"Просыпаюсь от того, что меня гладят легонько.
— Моя девочка маленькая, даже ты отупилась. А я ещё на Аню сердился. Родишь моих внучек, тогда отругаю, — папа наклоняется, в щеку целует. — Тебе вредны перелеты, — начинает ожидаемо заводиться.
— Утром поедем, сдашь анализы у меня, — ага, как же, для этого приехала. У нас в центе федерального округа негде кровь сдать. — Я на Константина больше надежд возлагал.
Папа мыслит по принципу: кто не режет, тот не врач; кто прислушивается — не мужик.
На самом деле он грозности умышленно себе придаёт. Костя ему понравился, на сколько это в принципе возможно. Но это секрет, знаем только мы с папой. Утром, спускаясь к завтраку, слышу как родитель напутствия даёт, а — ля как надо со мной себя вести, чтоб я на голову не садилась.
Слегка улыбаюсь, звучит очень мило.
Детский дом, куда Родиона распределили, в области считается лучшим. Если отзывы зайти почитать, один хвалебнее другого. Но как бы там ни было, детский дом — это звенящая пустота, боль и несправедливость. Даже самым смелым и стойким малышам нужны мамы.
Родика жду в пустой комнате, сама так попросила. Вся извелась. По позвоночнику холодные капельки катятся, сердце сдавливает.
Боюсь сделать что-то не так или сказать. Дверь приоткрывается Родиоша заглядывает. При виде меня его глазки распахиваются и загораются. В этот момент я безумно жалею, что не забрала его сразу. Несколько подряд предательств от близких людей — невыносимо. Он с места срывается так быстро, что я только и успеваю опуститься на корточки, и коленями в пол упереться. Маленькое тельце врезается тут же. Стараюсь не плакать, его не пугать.
— Я знал, что ты ко мне в гости приедешь. Я всем говорил, а они мне не верили, — сообщает торжественно, он очень доволен, что прав оказался.
— Эмилия Валерьевна говорит, что таких как я не забирают, и даже не навещают. Таких больших, — добавляет. Если сперва сдавливало, то сейчас, подведомственный папе орган, кровоточит. Язык бы отсекла старой кукушке, это не трудно. — Посмотри, уже почти не заметно, — поворачивается ко мне стороной повреждённой, — в глаза заглядывает, в них столько надежды. — Я терпел, как и обещал.
