Из меня вырывается горький смешок. До чего же иронично.
— Вряд ли он поможет, — усмехаюсь горько.
Маму не волнует ничего кроме репутации!
— Пусть он и настроен решительно развестись с Миланой, хотя это позор на наши головы, но сейчас он… Как бы это ни было прискорбно… С тобой… Ты же женщина, Ева, весьма привлекательная, между прочим. Соблазни его, ты же умеешь, — а вот в конце фразы она неуместно язвит, словно ее это задевает.
С горечью понимаю, что есть еще кое-что, что волнует даже больше, чем репутация. Собственная увядающая красота…
— Ты несешь полный бред, — после недолгой паузы отвечаю ей.
— Ты бы хоть поинтересовалась, кого убил отец.
Сомнений в том, за что его арестовали, у меня нет. Что ж, этим всё и должно было закончиться.
— Он — не убийца, Ева, — настаивает мама на своем. — Пусть у Давида и Льва отношения натянутые, но Горский ради тебя раскошелится. Я знаю, у него есть деньги. А когда мальчики вступят в наследство, мы и вовсе будем купаться в роскоши. Так что адвоката уж мы сможем себе позволить.
Плюс общественность…
Она продолжает говорить, витая в облаках. А потом я говорю то, отчего она замолкает:
— Твой муж убил отца Давида.
И наступает тишина.
— Ты что-то путаешь, — неуверенно произносит мама, из чего я делаю вывод, что если уж она этого не знала, то сомнения и подозрения у нее все эти годы были.
— Ты знала… — говорю с придыханием и подрываюсь с места, настолько это для меня шокирующее открытие. — Мама…
— Ты — Стоцкая, Ева, не забывай об этом, — предупреждающим тоном обращается ко мне Стефания, которую теперь язык не поворачивается назвать матерью.
— Дюран, вообще-то, — поправляю уже в который раз.
— Судя по твоим намерениям, недолго тебе ею оставаться, — хмыкает она.
— Обратно эту фамилию я не возьму, — говорю резко, не давая ей причин усомниться в своих словах.
— В твоих жилах течет наша кровь, Стоцкая ты, как бы ни отрицала этого, так что будь добра исполнить дочерний долг и…
Я не даю ей договорить, бросаю трубку.
Знаю, что бесполезно всё это обсуждать.
Нужно просто отрезать заплесневелый ломоть и выкинуть его, больше не оглядываясь назад.
А после хлопает входная дверь. Оборачиваюсь и вижу Давида. Наши взгляды скрещиваются, мы смотрит друг на друга и молчим. Всё понятно и без слов.
Глава 32
С того дня у нас возникает перемирие. Пока натянутое, хрупкое, но перемирие. Нельзя сказать, что между нами та же близость, что и была раньше, но того напряжения больше нет. Мы просто не обсуждаем всю эту ситуацию. Опускаем.
