А я могу думать только о Санни, которая уже неделю лежит в реанимации Святого Мунго, и к ней не пускают даже ее родителей. От мыслей о том, что это значит, мне хочется выть.
Отец все разоряется, его голос грубо рассекает благодатную тишину, снова опутывающую меня. Не надо, не лишайте меня моей тишины! Если тишина уйдет, я умру от грохота страха за Санни и боли за себя.
Смотрю на отца, почти не задирая голову. Наверное, у меня дикие глаза. Молчи, отец, умоляю тебя, молчи! Потому что если я сейчас осознаю то, что знаю уже давно… то, что происходит с ее сердцем… то, что происходит внутри меня и вокруг… я сойду с ума, и ты будешь первым, кто попадет под раздачу.
Я наговорю тебе такого, о чем самые отъявленные сыновья-плохиши даже не думают думать. Я буду швыряться проклятиями, оскорблениями и всем, что подвернется под руку. Я буду вопить громче, чем ты только что. Я не хочу так поступать, ведь я все еще уважаю тебя, отец. Поэтому молчи.
Рука сама собой нашаривает в кармане галлеон. Фальшивый. Подарок Поттеров на Рождество.
«Это если тебе надо с нами срочно связаться, — глядя в сторону, пояснил тогда Ал. — Просто подумай о том, кто тебе нужен, и у него монета нагреется… У нас у всех такие, и у отца, и у Гермионы…» Понятно стало, как Ал вызвал Грейнджер в Больничное крыло, когда я спасал Санни от Забинь, как Хью узнал о возвращении Санни из больницы осенью. Такие галлеоны использовали члены АД, их Грейнджер сочинила — читал в «Новейшей истории магии».
Я стиснул галлеон до боли в напряженных пальцах, в голове вертелось только одно: «Х*ево…» Монета ответила обнадеживающим теплом, и я вытащил ее из кармана.
Адрес камина отчетливо проступил на золотистой поверхности.
На негнущихся ногах я прошел мимо озадаченно примолкшего отца к камину.
— Скорпиус! Я еще не закончил!
— Извини, отец, — произношу я чужим голосом. — Потом.
Щепотка дымолетного порошка — калейдоскопная круговерть в усталых глазах — вываливаюсь на потертый ковер и попадаю лбом в изогнутую ножку кресла.
— Пчхостите… пчхофессор… Пчхоттер… — У меня аллергия на дымолетный порошок.
— Я непчхяянно…
— Да ладно, — усмехается сидящий в кресле Герой войны. — Как раз к ужину.
Поднимаюсь, отряхиваюсь, пытаюсь сообразить, куда я попал — в дом Поттера или в дом Грейнджер. Но вниз по лестнице, обеспокоенно хмурясь, уже бежит Роза, и мне становится все равно, где я.
А потом я долго и с наслаждением реву, уткнувшись лбом в колени Розы, никого не стесняясь, и ничего не смущаясь.
