Негодование, вызванное несправедливыми и злобными нападками этого человека, удесятерялось гневом дочери на отца — гневом, о существовании которого она не осмеливалась признаться даже самой себе. Она не могла простить отцу его смерти. Он бросил семью и перестал чистить апельсины в кухне. Он обрек ее мать на швабру и помойное ведро. Отец перестал прижимать Старлинг к груди, и она больше не слышала, как бьется его огромное сердце. Позже так билось лишь сердце Ханны, на которой она скакала в ночь, подальше от криков ягнят.
Крендлер являлся живым символом ее неудач и нереализованных устремлений. Его можно обвинять во всем. Но способна ли она бросить ему вызов? Неужели Крендлер, как и другие представители власти, был для нее табу, порожденным тем явлением, которое доктор Лектер именовал «низкими сводами ее жизненных представлений»?
Правда, ему казалось, что имеется один весьма обнадеживающий знак. Несмотря на то что одним из самых ярких и прочных Штампов в ее памяти была звезда шерифа, она смогла прострелить этот знак власти и убить его носителя.
Почему? Видимо, потому, что, будучи человеком действия, она увидела в носителе значка преступника и приняла мгновенное решение, перечеркнув запечатленный в глубоких отделах мозга символ. Проявление потенциальной гибкости. Результат деятельности коры головного мозга. Означает ли это, что внутри Старлинг найдется место для Мишу? Или это всего лишь еще одно положительное качество того места, которое Старлинг все-таки придется освободить?
Глава 96
Барни вернулся в свое жилище в Балтиморе и вновь приступил к сменной работе в больнице штата Мэриленд.
В этот день его смена была с трех дня до одиннадцати вечера. По дороге он задержался в кофейне, чтобы подкрепиться там тарелкой супа, и вернулся домой только около полуночи.
Включив свет, он обнаружил, что за столом в кухне восседает Арделия Мэпп. Ему в лицо смотрел ствол пистолета. По диаметру дульного отверстия Барни определил, что калибр оружия — сорок.
— Присаживайся, медбратец, — сказала Мэпп.
Говорила она хриплым голосом, а белки темных глаз казались оранжевыми. — Оттащи стул вон туда и сядь спиной к стене.
Барни больше испугала не крупнокалиберная пушка в руках девушки, а совсем другой, лежащий перед ней на столе пистолет. Это был «кольт-вудсмен», двадцать второго калибра, к стволу которого в качестве глушителя была прикреплена пластиковая бутылка.
Стул под тушей Барни жалобно скрипнул.
— Если ножки не выдержат, не стреляйте, — сказал он.
