Кожа на них была бескровно-серой и сморщенной, с белесыми полосками старых шрамов, изнутри ее бугрили крутые вены. Былая сила, расторопная ухватка ушли из этих рук, вытекли, как вода из пробитого ведра, и последних капель хватало только на вздрагивания, от которых подпрыгивали кривые пальцы с раздутыми суставами. Степан смотрел на руки, поднять глаза повыше, и глянуть в лицо Бородулихе было страшновато. Свечка под иконами в переднем углу тоже вздрагивала, и маленькая боковушка просторного бородулинского дома казалась еще меньше и ниже от неверного, колеблющегося света.
Единственное окошко, выходящее во двор, наглухо закрывали толстые темные шторы, сшитые из старых шалей, и не верилось, что за окнами сейчас еще вовсю светло и что еще греет по-вечернему усталое солнце.
Бородулиха свалилась в одночасье. Стала задыхаться, жаловалась, что ломит грудь. Ее отправили в район, в больницу, из района – в город, а из города Петр вскоре привез тетку домой: рак. Врачи рассудили, что старухе лучше умереть дома, чем на казенной койке в больничной палате среди чужих людей.
Обо всем этом Степан хорошо знал от соседей и жалел Бородулиху – не такая уж старая, могла бы еще жить да жить. В дом он к Бородулиным не ходил и идти не собирался. Но сегодня после обеда нежданно-негаданно заявился Александр и, глядя на него тихими, небесными глазами, сказал, что старуха просит прийти и поговорить. Степан возился с мотором, торопясь на реку, но когда увидел Александра и услышал от него новость, отставил срочные дела в сторону.
Пока вытирал ветошью руки и отмывал их с мылом под умывальником, пока стягивал грязную робу и надевал чистые штаны и рубашку, Александр ходил за ним след в след и не спускал глаз, словно опасался, что Степан сейчас передумает и исчезнет. Появление Александра, с которым они не разговаривали с самой весны, да и виделись раза два-три, мельком, приглашение к Бородулихе – все это было странно и даже дико, но расспрашивать ни о чем не стал – раз зовут, значит, надо.
И вот он стоит перед широкой деревянной кроватью, на которой лежит Бородулиха, видит ее усохшие, вздрагивающие руки и чует сзади негромкое, но напряженное дыхание Александра.
– Никак Степа? – Голос у Бородулихи зашелестел, словно сухая бумага. Серые руки на красном одеяле дернулись и замерли, потом пальцы стали медленно подгибаться, сжимаясь в кулаки. – Ближе подступи, Степа, я на тебя гляну.
Он коротко шагнул вплотную к кровати и увидел лицо Бородулихи.
