— Твою мать! Кукла! — яростно рычит мне в лицо, словно я в чём-то виновата. Может, в этом и есть моя вина, только я уже не способна анализировать. — Какого хрена ты не сказала, что целка?! — кричит мне в лицо. Как отвратительно звучит слово «целка». — Откуда ты вообще такая взялась?! — и все равно толкается в меня ещё глубже, грубо удерживая за бедро, не позволяя отстраниться. Молчу, пытаясь дышать и перетерпеть боль. — Сука! — последнее, что я разбираю.
Дальше все происходит словно в тумане. Я чувствую только жжение и его сильные толчки, все глубже и глубже.
Кажется, что это никогда не закончится. Не выдерживаю, утыкаюсь Богдану в плечо и кусаю его. Раньше я представляла себе секс как что-то прекрасное, самое лучшее, что может произойти. А сейчас поняла, что это все ложь! Это невыносимо! Но я терплю, пытаясь выдержать и не рыдать в голос от каждого его сильного точка. Богдан ещё что-то рычит, как животное, но я совсем его не понимаю. Я расцарапала его плечи в кровь и прокусила плечо, но это его не остановило.
Мне рассказывали, что больно только поначалу, а потом боль стихает. Со мной, видимо, что-то не так. Боль не стихает, а нарастает с каждым его движением, кажется, меня разрывает изнутри.
И вот когда я думаю, что больше не выдержу и громко всхлипываю от сокрушительных толчков, Богдан замирает глубоко внутри меня, содрогается и стонет на выдохе в мои волосы.
— Прости, куколка, невозможно было остановиться. Ты слишком сладкая, — шепчет в мои волосы, пытаясь восстановить дыхание.
Его слова сейчас как издевательство. — Мне крышу сорвало, когда я понял, что ты настоящая, а не играешь.
Все, что я сейчас хочу — чтобы он вышел из меня, прекратив делать мне больно. Я вся в холодном поту, меня трясет, как в лихорадке. Поднимаю голову, но сквозь слезы ничего не вижу. Нахожу в себе силы, упираюсь в его сильную грудь и отталкиваю. Он отшатывается, словно пьяный, ловит мой подбородок и заставляет смотреть в глаза. Осматриваю его даже сейчас такого красивого, такого мужественного и понимаю, что несмотря на то, что он причинил мне боль, он все равно остаётся моим Идолом.
И ненавижу себя за это. Я жалкая наивная дура, которую только что унизили, воспользовавшись, как вещью. Но мне не в чем его обвинить. Никто не тащил меня насильно на бой и никто не заставлял меня ехать в клуб с взрослым мужчиной. Обвинять стоит только себя…
Богдан сжимает челюсть и медленно из меня выходит, а я втягиваю воздух, потому что это тоже больно.
