Но при этом всегда быстро реагирует на замечания и подсказки тренера.
— Почему нельзя «турбинить»? — спрашиваю Егора.
Отвечает неожиданно Стася:
— Потому что завалить такого достаточно трудно, а потеря темпа и усталость неизбежны.
Аравин только улыбается и кивает, подтверждая ее теорию. Я тоже киваю, принимая информацию, и возвращаю взгляд на ринг. Казалось бы, три минуты… Как же растягивается это время, когда в клетке канатов находится мой Тихомиров. Каждая секунда превращается минимум в час. Дышать спокойно не получается, как я ни пытаюсь.
Это даже Стася замечает.
— Может, хочешь выйти на воздух? — обращается она ко мне после четвертого раунда. — Ненадолго.
— Нет, нет, — активно мотаю головой. — Все нормально.
Не нормально, но и оставить Медведя я не могу. Нет, буду с ним до последнего. Егор со Стасей то и дело что-то выкрикивают, подбадривая и хваля Тимура. Они в своей стихии, я так не умею. Прижимаю сложенные ладони к губам и все силы вкладываю в молчаливые молитвы.
Он справится, в этом я уверена.
Просто нужно пережить эти минуты. Вместе.
Во время очередного перерыва Тимур, как обычно, прежде чем сесть в своем углу, находит меня взглядом. Никаких движений не производит. Просто на протяжении нескольких секунд смотрит только на меня. Я снова отправляю ему воздушный поцелуй. И Тимур вдруг повторяет этот жест. Зал зычным хором охает, когда огромный, мускулистый, жесткий, уже слегка подбитый боец целует воздух и салютует перчаткой.
Вновь вижу себя на экране. Но на этот раз мне действительно плевать.
Тихомиров садится, а я с глупой улыбкой — сейчас ее вижу воочию — пытаюсь нормализовать сердцебиение, только для того, чтобы не нагружать свой организм. Выдохнуть не успеваю, как неожиданно ощущаю едва уловимое движение внизу своего живота. Замираю, прислушиваясь к своему организму, и это чудесное колебание повторяется. Это не бабочки, которыми можно объяснять свою реакцию на Тихомирова. Это физическое движение. Первые шевеления нашей доченьки, которые я ощущаю, будто маленькая рыбка щекочет хвостиком меня изнутри.
Эмоции захлестывают настолько, что глазам становится горячо и мокро. По щекам сползают эти слезинки, а я смеюсь."
"— Что такое? — спохватывается Стася.
— Все в порядке, — спешу ее заверить. Способность дышать возвращается, и я просто улыбаюсь. — Малышка шевелится. Первый раз.
— Оу, — восклицает так же тихо, как и я. Растягивая губы в улыбке, мотает головой, словно она у нее резко закружилась. Затем смеется звонко, как только она умеет.
