Это обстоятельство уравнивало позиции всех троих и Таня, не обнаружив в себе ни злости, ни раздражения, сказала:
– Явилась, вешалка? Что, чистой любви захотелось? С известной фамилией? А ты знаешь как эта фамилия делается?! Придется тебе похоронить свой этюдник, гитару, прочие свои прелести, разучить как следует роль домохозяйки, смириться с наличием нескольких любовниц, а, может, даже и подружиться с ними, – она многозначительно похлопала по спине Сычеву.
– У-у-у-у-у! – завыла Сычева, уткнувшись носом в Танину грудь.
"
"– А главное, – продолжила Таня, – тебе нужно будет привыкнуть, что он, он – центр вселенной! Он – самый умный, самый талантливый, гениальный, а ты – сподручное средство для достижения целей.
– Я дура! – всхлипнула юная пассия Глеба и вдруг повалилась перед ней на колени. Слезы брызнули из ее глаз фонтаном. – Простите меня, я глупая, пошлая дура! Я уеду! Я утром уеду!
– Уедет она! – крикнула Таня. – А на черта ты приезжала?! Занять мое место? Оно не так уж и хорошо, и оно мое!
– Все мужики сволочи! – завыла Сычева.
– Все козлы! – зарыдала Таня.
– Уроды, подонки, скоты! – не отстала от них юная пассия.
– У-у-у-у!
– Ы-ы-ы-ы!
– Аа-а-а-а!
Они рыдали, кричали, и со стороны, наверное, смахивали на членов секты, изгоняющих бесов.
На кухне послышался страшный грохот, звон бьющейся посуды, и в комнату влетел Глеб. Он размахивал над головой табуреткой, как Чапай саблей. Лицо у него было белое, глаза бешеные.
– Воо-о-о-он! – заорал он.
– Вон! Вон все отсюда! Убью! Ненавижу! Всех ненавижу! Вон отсюда!!! Шалавы! Вон! Вон! – Табуретка летала у него над головой со скоростью пропеллера, рискуя вырваться и улететь, круша все на своем пути.
Рыдания вмиг все прекратились. Таня первой вскочила и рванула на выход. За ней побежали Сычева и пассия. У двери они оказались одновременно, в шесть рук быстро справилась с замком, выскочили в подъезд и, опережая друг друга, слетели на два пролета вниз.
* * *Светало.
Они рядком сидели на лестнице и, обхватив себя руками за плечи, звонко стучали зубами. У них был один халат на троих, но они благородно оставили его на Татьяне, так как она под ним была совсем голая.
Глеб уже не орал наверху.
Было тихо, если не считать шума проснувшегося неподалеку проспекта. Впрочем, с каждой минутой дом наполнялся утренними звуками: где-то заиграла музыка, наверху звякнула крышка мусоропровода, внизу заливисто забрехала собака.
