– Что, папочка? Что? – выдавила она сквозь совсем уже ненормальный хохот. – Думаешь, нужно снять с семьи позор? Штамп в паспорте все решит? Даже если мне придется жить с этим скотом?
– Да пошла она, – не выдержал Владислав и вскочил с места. – Уродка чертова. Нужна ты мне больно! – пробормотал он так, что расслышать это было почти невозможно. Почти.
– Да пошел ты сам! – рявкнула Варя. – Пап, ты видишь?
– Раньше надо было смотреть на него. А замуж ты выйдешь, – прорычал мой Григорий.
– Не выйду!
– Выйдешь!
– Нет! Я согласна на аборт.
Пошли, хоть сейчас!
– Дурочка, подожди, – вмешалась я, по-настоящему испугавшись. Неужели теперь все за аборт, кроме меня?
– А чего ждать, мам? – злые слезы выступили на глазах Варвары. – Все! Я хочу, чтобы они ушли. Это моя проблема, и я сама буду ее решать.
– Варюша, это же ребенок, – пробормотала я. Варя застыла, словно я дала ей пощечину, а затем она только горько кивнула.
– Скажи это ему, – и указала на Гришу. – Но замуж я не пойду, и не заставите.
Все замолчали на секунду, а затем заговорили разом.
Адвокат вышел из себя, он забегал по комнате и принялся сыпать какими-то аргументами вперемежку с угрозами и уговорами. Все начали говорить о чем-то, причем хором, одновременно и не обращая внимания на других. Переговоры категорически забуксовали, Евгений Гуляев кричал о чем-то и махал рукой. Даже Алевтина Ильинична встала со своего места и принялась бормотать себе под нос."
"Мы трое – я, Варя, Григорий – стояли, как на острове, и смотрели друг на друга через эту толпу орущих людей.
Мои сероглазые упрямцы словно соревновались в самых злых гляделках на свете, и ни один не моргал. Злые, полные ненависти лица. Краем уха я услышала, как Владислав Гуляев яростно шепчет своей матери, что не хочет жениться на этой малолетней идиотке даже ради квартиры и отсрочки от армии. Я покачала головой. Адвокат стукнул кулаком по столу и прикрикнул на Владислава.
– Сам себе яму копаешь, слышишь?
– И плевать! – плюхнулся на стул Владислав. – Вы же сами сказали, что в тюрьму меня все равно не посадят.
А в армию с судимостью не берут.
– Ты с ума сошел? – возопила гуляевская мать. – Хочешь жить всю жизнь со штампом насильника?
– Не насильника, я же говорил! – поправил ее адвокат. Тут мое терпение кончилось, что-то случилось со мной, и я вдруг начала петь.
Да-да! Черт его знает, что именно за системный сбой произошел в моей голове, но я вдруг заголосила громко, четко, как когда-то меня учили в школьном хоре.
