Своей массой они прикрывали смертоносные повозки…
Конный сводный гвардейский полк галопом мчался по направлению к Либерсдорфу. Странный полк! Здесь были гвардейские офицеры, кавалергарды и кирасиры, какие-то мичманы в мятых фуражечках, колонисты в гольфах, симферопольские студенты-очкарики и даже гимназисты в форменных кителях. Всех их объединила идея сопротивления. Вчера еще ссорившиеся друг с другом, постоянно спорившие, неистребимые демократы и их противники, приверженцы сильной, единой и неделимой, обрусевшие немцы, преданные только своему хлеборобству и овцеводству, – теперь они все вместе, единой лавой мчались навстречу невиданной, хитроумной народной партизанской войне.
Впереди на сером в яблоках коне скакал немолодой, тонколицый командир в шинели без погон, в сбившейся на затылок фуражке и удерживаемой только спущенным на подбородок ремешком. Он горячил коня, подхлестывал его нагайкой.
Дальше произошло примерно то же, что не так давно случилось под Дубровкой. Щусь и его всадники на всем скаку разошлись в стороны, словно раздвинули занавес, открыв четыре пулеметные тачанки.
И началось! Застрочили одновременно все четыре пулемета – и, надеявшиеся на легкую победу, гвардейские конники стали падать под копыта своих коней… Падали и кони…
Все еще ничего не понимающий генерал мчался за тачанками даже тогда, когда вокруг него уже почти никого не осталось…. Но вот и он, взмахнув руками, полетел на землю…
Тишина, подобная звону, повисла над степью.
Даже колония уже затихала, только дымки догорающих пепелищ лениво тянулись к голубым весенним проблескам в облаках…
На шляху валялись, поблескивая медью, пустые гильзы – чудовищные, не прорастающие зерна войны. Лужицы патронов у разгоряченных пулеметов залили сиденья тачанок. Парок вился над клапанами водяных кожухов. Мир и покой…
Лишь время от времени звучали сухие одиночные выстрелы, как мирные щелчки пастушьей плети. Хлопцы добивали раненых, собирали трофеи, оружие, боеприпасы… Обычное дело после удачного боя!
Щусь остановился возле лежащего на земле тонколицего седоватого человека.
Поднял его шашку с георгиевским темляком с золоченой рукоятью. Присвистнул:
– Царска штука…"
"Распахнул его шинель – сверкнули награды: два Георгиевских крестика – в воротнике кителя и в петлице. И орденские знаки Владимира, Станислава и Анны с мечами.
– Ишь ты, при параде до Бога собрався… Степка! – окликнул он своего адъютанта.
