С учителем по музыке беседовал, с Безвуляком – не потянет.
Почувствовав подходящий момент, поднялся Тимош Лашкевич:
– Есть у меня на примете одна вчителька. В Добровеличковке. В школе не только арифметике дитей уче, но и про анархическу науку лекции читае. Може, Нестор Иванович, знайшов бы время, побалакав бы з нею? Дуже, на мий взгляд, подходяща кандидатура. Анархизм цей як «Отче наш» знае. И так – все при ней.
– Красива, хочешь сказать? – поднял глаза на Лашкевича Нестор.
– Не то слово!
После совещания, когда все вышли на солнышко, Каретников спросил у Лашкевича:
– Ты кого в агитпроп батьку советуешь? Опять цю… Галку Кузьменко?
– А шо? Красыва. Строга. Учёна, як все равно прохвессор. Дитей в школу пид черным прапором водит.
– Подходяща, кажешь, кандидатура? – ядовито спросил Каретников. – А ты хоть знаешь, хто у неи батько?
– Ну и хто?
– Жандарм… От так!
– О-та-та! – покачал головой Калашник.
– Ну й шо? Ну – жандарм! – возразил Лашкевич, который, все знали, любил читать книжки про всякие любовные истории, восполняя этим недостаток внимания со стороны сельских девчат.
– А скилькы бувало, шо панночкы з богатой семьи подаються в революцию? Он Мариетта Лопес, дочка того… латиноамериканського фельдмаршала, спуталась з повстанцем, втекла з ным в ихню сельву…
– Ты, Тимош, брав бы поблыжче примеры! – ворчливо сказал Марко Левадный. – Он у Сашка Лепетченка батько був полицейским урядныком.
Ну й шо з того? В кожному сели був чи полицейский, чи жандарм. Свои ж, селяне. Таки ж, як и мы, дядькы.
Помолчали.
Левадный ударил метко. Действительно: «Шо з того?»
Глава тридцать первая
Добровеличковка – село небольшое и нескладное: всего одна улица протянулась вдоль узкой и мелкой речушки. Школа в центре такая же несуразная. Просто длинная мазанка с большими окнами.
Перед входом в школу Нестор, одетый по этому случаю в пиджак, причесанный, в сверкающих хромовых сапогах на высоких каблуках с подковками, остановился, чтобы перевести дух.
Было тепло, уже задымилась ранним белым цветом черешня.
Его сопровождали Лашкевич и Юрко. Они сдули с его плеч невидимые глазу пылинки. Пожалуй, впервые друзья и почитатели батьки видели, что он несколько растерян. Конечно, Махно старался не подавать виду. Хмурился, сжимал челюсти.
Вчерашним вечером он пораньше оставил дела.
