Там лежал трофейный «парабеллум». Мне наган в полку выдали, но я его не носил. «Парабеллум» солиднее казался. Начал затвор взводить, а он не взводится. Пистолет капризный, не то что наган или наш ТТ. Секунды мне до смерти оставались. Вот когда вся жизнь перед глазами промелькнула!
Заряжающий Гриша Погодка меня спас. Увидел из башни опасность и открыл огонь из пулемета. В немца, наверное, с десяток пуль угодило. А я, как дурак, застыл, все затвор дергаю. Наконец взвел, подошел к убитому. Молодой, светловолосый парень.
Наверное, чистым арийцем считался. Медаль на груди, нашивки за какие-то заслуги. Еще дышал. Представил я, как он мне бы в упор из винтовки в голову или грудь закатил. Я бы и не дернулся, особенно если пуля разрывная. Видел, какие они раны оставляют. Даже рана на руке после разрывной пули с волейбольный мяч раздувается, а если в живот или грудь — месиво осколков в кишках или легких. Все это в мозгу отпечаталось. Поднял винтовку и добил немца. Передернул затвор и послал еще одну пулю во второго фрица, валявшегося в траншее.
На всякий случай.
Запомнилось, как на окраине деревни столкнулись лоб в лоб с тяжелым бронетранспортером. У него масса — девять тонн и пушка 20 миллиметров. Убегать ему поздно было. Мы в горячке промахнулись. Снаряд вдоль броневого корпуса вмятину пропахал, а по нам с расстояния полста шагов автоматическая пушка и пулемет ударили. Мы орудие секунд пять перезаряжали, не больше. Надолго эти секунды растянулись, потому что снаряды градом нам в лоб сыпались. Некоторые взрывались (не страшно!), а некоторые по броне так били, что от ударов целиться невозможно было.
Врезал осколочным снарядом почти навскидку. Разнесло взрывом длинную, как свиное рыло, моторную часть и вышибло автоматическую пушку над кабиной. Водителя вместе с командиром машины тоже накрыло. Экипаж, человек десять, из кормовой двери посыпался. Кого-то постреляли, кого-то подавили. Остальные через плетень перемахнули, бежали между яблонями и грудами ботвы. Я, не жалея деревьев, выпустил два снаряда вдогонку.
Кого-то в воздух подкинуло вместе с ветками. Так и остался лежать на грядках.
Даже когда фрицы исчезли, долго им еще стреляли вслед. Обозленные мы были, голодные. Большие потери несли и танкисты и пехота. Улица была сплошь завалена телами красноармейцев. Их из пулеметов расстреливали во время лобовой атаки. Я смотрел на погибших: «Неужели так всю войну будет? В России мужиков скоро не останется».
А мой голодный экипаж огляделся, принюхался.
