И чем злее, отчаяннее их стегали наездники, тем сильнее дергались кони, дико всхрапывая и кося шальными, налитыми кровью глазами.
Как ни старались Степан и стражники, ни один конь вперед не тронулся.
— Слезай! — снова заорал Чукеев. — За мной!
Выскочил из саней, кинулся к конторе. Следом за ним, тяжело топая сапогами, бросились стражники. Вместе с Гречманом они ворвались в контору, все там обшарили до последнего уголка, но никого не нашли. Лишь в дальнем углу узкого коридора обнаружили винтовку с полной обоймой.
А Зеленая Варвара качнулась, широко раскрыла рот, со всхлипом втягивая воздух и белесую пену с губ, дернулась, выронив палку, и наотмашь рухнула на спину, тупо ударившись головой о притоптанный снег.
Ее крючковатые пальцы, торчащие из рваных зеленых перчаток, подергались вразнобой и замерли.
8— А старуха, Варвара эта, Зеленая, Богу душу отдала, — рассказывал Кузьма, устало прищуривая красные, воспаленные веки, — они ее, бедолагу, за ноги за руки, в дровяные сани после бросили и отвезли. Надо полагать, в покойницкую, что при заразном бараке.
Гречман ругался… Таких матерков даже я не слышал — уши в трубочку сворачиваются. Ну, вроде все доложил, пойду немного покемарю, а то притомился я за день, набегался…
Кузьма поднялся из-за стола, за которым они сидели с Николаем Ивановичем, с хрустом потянулся, расправляя плечи, снял сапоги и полез на печку, где уже лежал, вольготно свесив вниз лапу, большой рыжий кот. Он недовольно щурил глаз на Кузьму и шевелил длиннющими усами.
— Подвинься, развалился, как хозяин.
— Кузьма сдвинул кота в сторону и перевалился на бок, устраиваясь поудобнее на теплых кирпичах. Но тут же вскинулся и стал слезать с печки, приговаривая: — Забыл, Николай Иванович, надо же — из ума выпало… Они ее, когда волокли, старуху, у нее из-за пазухи все шмотье высыпалось — тряпочки зеленые. И вот это… Я после подобрал. А зачем подобрал — сам не ведаю…
Кузьма засунул руку в глубокий карман своих широких штанов, пошарился и вытащил, положив на стол, большой серебряный медальон на грубой, засаленной веревочке, порванной посередине, к которой привязан был залоснившийся кожаный мешочек.
— Там разглядывать некогда было, а тут — запамятовал, надо же! — продолжал удивляться Кузьма. — Может, деньги?
— Ну да, — усмехнулся Николай Иванович, — слитки золотые.
Придвинул к себе медальон, попытался открыть его, но медальон не поддавался.
— Дай-ка мне, — протянул руку Кузьма, — у меня ногти покрепче…
Медальон открылся с легким щелчком.
