У меня больше денег, чем я мог бы потратить за три жизни. Позволь мне помочь тебе.
— Пожалуйста, не проси меня снова взять твои деньги и, пожалуйста, не пытайся сделать это, минуя мое согласие. Я все равно верну их.
— Но, Роуз…
— Спасибо, — сказала она, прерывая его. — Пожалуйста, не надо, Джеймс. Я не могу принять их.
Карета остановилась. С секундным колебанием ее рука поднялась к груди, пальцы прошлись по очертаниям рубинового сердечка, затем тронули цепочку на ее шее.
Отчаяние охватило, его.
— Не надо!
Рука замерла, Роуз посмотрела на него.
— Даже не думай вернуть его! — сказал Джеймс решительно и страстно. — Я подарил тебе это ожерелье, потому что хотел, чтобы оно было у тебя. И то, что ты не хочешь остаться со мной, отказываешься от моей помощи, ничего не меняет.
— Я вовсе не думала вернуть ожерелье, если ты сам не попросишь, — тихо отозвалась она, сжимая камень.
— Хорошо.
Джеймс снова кивнул, коротко и резко, радуясь, что она поняла.
Они замолчали, и он перевел взгляд налом. Свет лился из двух окон, озаряя вымощенную плитами тропинку, ведущую к двери, куда он стучал восемь раз.
Семь из них каждую ночь, когда он хотел видеть Роуз, и один раз утром, чтобы закончить приготовления к поездке.
Он должен отпустить ее сейчас.
Джеймс безвольно опустил руки, отказываясь от желания в последний раз обнять ее, почувствовать тепло ее кожи. Затем, подвинувшись на сиденье, потянулся к медной ручке двери.
— Нет. Пожалуйста, останься здесь. Я сама могу дойти до двери.
Наклонив голову, она поправила плащ на плечах, накинула капюшон.
Юбки прошлись по его ногам, когда она выходила из кареты.
— Мое сердце принадлежит тебе… навсегда.
Ее слова, мягкие и тихие, полные тяжелого сожаления, долетели до него.
Сердце подкатило к горлу, Джеймс потянулся вперед, выглянул… Он так отчаянно нуждался в ней, что едва, мог дышать, но не получил ничего, кроме дуновения ночного воздуха.
Он ждал, пока Роуз скроется за дверью, потом дал сигнал кучеру двигаться дальше. Как только карета выехала из подъездной аллеи, он постучал в потолок, на этот раз давая инструкцию кучеру отвезти его в Гайд-парк.
Он оставил карету у ворот, дошел до любимой скамьи под вековым дубом и долго сидел там, где никто не мог слышать или видеть его, и, наконец, позволил себе излить боль своего сердца."
"— Спасибо, — сказала она слуге Джеймса, — прислуга заберет вещи.
Слуга поставил чемодан около ее ног. Его каблуки звонко стучали по плитам дорожки, пока он шел назад к карете.
