Время текло незаметно, и уходить не хотелось — он растянулся на песке, глядя на мерцающий купол, на статуи, вдыхая резкий запах ароматических масел и отпуская мысли, забывая, где он, что вокруг.
И чудилось ему: странными, объемными цветными кружевами пульсируют и сплетаются над ним и яростный жар от Вечного Воина, и свежесть лесная от Зеленого, и мягкий ветерок от Белого целителя. И умиротворение от Желтого, и чистая любовь от Синей. И тяжелая, болезненная пустота от статуи Черного Жреца, стоящего в стороне.
Сплетаются, превращаясь в картины то ли прошлого, то ли будущего, в голоса людей давно умерших и еще не родившихся, в плач новорожденных и последние вздохи уходящих в мир иной. В картины эпических битв и жарких объятий любовников, матерей, кормящих грудью своих детей, детей с их ясными, чистыми душами.
Он лежал, тяжелый, неподвижный, крошечный и, не моргая, глядел вверх, придавленный открывшейся ему вдруг картиной мира — бушующего потоками энергий, плещущего эмоциями, оплетенного нитями жизней, покрытого туманными слоями стихий, полного знаков и смыслов.
Видел он и колодец глубокий и черный, прошивающий бытие насквозь, чувствовал тянущий из него ужас и запах крови. И небесные чертоги открывались ему многоцветным сердцем мира, тесным сплетением первоэлементов, переходящих один в другой, враждующих и сливающихся, дарующих жизнь вечной своей борьбой и единством. И там, из сияющих чертогов этих, на фоне мощных водопадов других стихий тонкой паутинкой лилась вниз, к Туре, Вечная Смерть.
И медленно, болезненно бился ее источник — маленькое темное пятнышко, окутанное лазурными потоками любви и слез, продлевающими его агонию и не имеющими права не делать этого.
Глава 28
В садах Желтого Ученого было покойно и мирно. Сиреневым и белым цвели деревья, пели птицы, в воздухе тончайшей взвесью держалась сладкая пыльца. Яркими пятнами порхали бабочки, жужжали пчелы, выводили свои трели кузнечики.
Зеленые листья деревьев и высокая сочная трава вдруг дрогнули, зашумели и затрепетали под первыми каплями набирающего силу дождя, мгновенно заглушившего все остальные звуки.
Из прозрачных струй и тумана соткалась фигура маленькой сероглазой женщины. Обнаженная и прекрасная, шла она к сверкающему хрусталем павильону, и травы льнули к ее ногами, фруктовые деревья склонялись перед ней, устилая ее путь цветами, и она рассеянно гладила тонкие ветви, думая о своем.
Ее сезон подходил к концу и ее свобода тоже.
