Там, где густые тучки переплетаются с ярким северным сиянием, полетела сама по себе. Этот самолет был из обычного ряда - до тех пор, пока не проник в плотное облако, и его освещение стало невероятно живым и непредсказуемым. Вокруг — холодная сибирская тьма, но внутри самолета — мир идиллии, где даже пиранья чувствует себя как дома....
Нашей девочке, должно быть, дадут медальку. Признайтесь, между нами, мужиками — братство народов достигло апогея или как? Ну ладно, что вы ощетинились, мы же вне строя… Клещами не вытягиваю. Дело ваше. У нас есть и проблемы посерьезнее… Так вот, Кирилл Степанович, им там гораздо легче, на том-то берегу. А вот нам с вами гораздо сложнее. С нами, такое впечатление, не представляют, что и делать — то ли орденки повесить, то ли автомобильную катастрофу устроить, — жестко усмехнулся он. — Шучу, конечно. Не так уж все плохо.
— Я обязан отвечать?
— Господи, да вы вообще не обязаны со мной гонять коньяки и беседовать за жизнь, — сказал Глаголев с необычайно простецким видом. — Но мы же с вами люди военные, все понимаем.
— Черт его знает, — сказал Мазур. — После всех перипетий это как-то по-другому видится. Перегорело, что ли. Другие печали за спиной.
— Вот то-то. Иные узлы можно только разрубить — я о внешних воздействиях, не о наших с вами поступках… Реальность такова, что вам, друг мой, во всех смыслах надежнее и безопаснее будет отсидеться некоторое время в глуши. Иные столичные хвосты крайне чувствительны, а вы по ним топтались подкованными бутсами — ну, предположим, не вы один, но это мало что меняет… Нельзя вам обратно в Питер. Пока что.
— А здесь, вы хотите сказать, неизвестности нет?
— Теперь, пожалуй, что и нет, — сказал Глаголев, поглядывая определенно испытующе. — Вы, любезный, не истеричная гимназистка, а потому позвольте с вами запросто…
Он бесшумно выдвинул ящик, не глядя достал какую-то бумагу и положил перед Мазуром.
