– А слышать вы ничего не слышали? Шум, шорох, крики, подозрительную возню?!
– Не-ет! Не слышал! Здоровьем клянусь, покурить вышел, а он тут тёп… задушенный насмерть лежит! – Кажется, Герман был близок к истерике. В отличие от Беды, он вовсе не хотел восстанавливать все подробности происшествия – вспоминать, анализировать и делать какие-то выводы. Виктория Юрьевна и та выглядела спокойнее, чем математик.
Ганса нигде не было видно, наверное, он пошёл вызывать милицию.
Я подошёл к Элке, взял за плечи и заставил подняться.
– Прошу тебя, умоляю, – сказал я, глядя ей прямо в глаза, – не лезь с таким упорством не в своё дело. Не выспрашивай, не вынюхивай, не приставай к людям, не… создавай нам новых проблем!
Зная Элку, я имел полное право так говорить. Её замашки криминального репортёра плавно деформировались в пошлый энтузиазм сочинителя детективов, который в каждой мелочи видит подсказку к загадочному, леденящему душу сюжету.
А тут такая «добыча» – труп!
Задушенный брючным ремнём!!
И не где-нибудь – в интернате для бедных сирот!
И не кто-нибудь, а директор!!
Если честно, меня немного пугала Элкина страсть ко всему криминальному.
Помнит ли она, что директор был добродушным, жизнерадостным дядькой, который кормил нас пирожками с капустой? Помнит ли она, как он радовался спонсорскому телевизору, видеоплейеру и другим подаркам?! Помнит ли, что у него было замечательное, редкое и смешное имя?..
Или он стал интересен для неё, только став трупом со стрингуляционной полосой на шее?!
Я ещё раз заглянул Элке в глаза, пытаясь разглядеть её до печёнок, до самых недр не понятой мною души…
– Мог ли это сделать воспитанник интерната? – задумчиво спросила у меня Элка.
– Какой-нибудь шестнадцатилетний бугай, у которого был зуб на директора?! Чёрт, я бы с удовольствием поговорила с детьми, они много что знают, могли бы дать ниточку…
– Лучше бы ты сурдопереводом занималась! – Я оттеснил Беду от тела к подоконнику. Мне было неприятно, что на нас смотрят Викторина и Герман.
Мне даже было немного стыдно, что Элка меня не слушает, продолжая гнуть свою линию.
– Иди хотя бы переоденься, – процедил я сквозь зубы.
– Хорошо, господин, – дурашливо потупив глаза, ответила Элка и, покачиваясь на свих каблуках, пошла вниз по лестнице, на первый этаж, – туда, где находилась наша комната.
Все принятые в таких трагических случаях формальности были соблюдены.
Специальные службы упаковали тело в чёрный пластиковый мешок и увезли.
