Лейтенант и председатель проверяли патроны. Осматривали, щупали пальцами: нет ли заусенцев, помятости латуни. Осечка могла стоить жизни.
– Этот в сторону, – Глумский покрутил в пальцах патрон. – Цепляет.
Иван набил еще один магазин. Лес шумел под усиливающимся ветром.
Гость проступил из ночи неожиданно. Темный, пропитанный копотью, он не сразу выделился из темноты. Кузнец. На поясе большущая старинная кобура.
– Возьмете до себя?
Крот был насуплен и мрачен. Глаза смотрели исподлобья.
– С чего это вдруг решил?
– По размышлению. А то все… вроде токо гроши заробляю.
Глумский посмотрел на кузнеца с удивлением:
– Тебя уважают. Работник! Другой бы инвалидничал, а ты…
– Оно, это, вроде так… а для других я, может, этот, аксплутатор.
Иван и Глумский переглянулись.
– А как ты с одной рукой? – спросил Глумский.
– Мне ж на пианине не играть! – кузнец вытащил из кобуры тяжелый револьвер, положил ствол на культю. – На тридцать шагов любой горшок – вдребезг.
Калибра як у пушки.
– Откуда он?
– Батя жандарма в семнадцатом разоружил. Револьвер французский, «лефоша» вроде. Шпилечного боя. Патронов три штуки. Зря тратить не буду.
– Ладно, иди готовься, – сказал Глумский.
29
– Гранаты взял? – спросил Глумский."
"Иван похлопал по карманам. У него были «фенька» и «РГ-42».
– Одну переложь во внутренний карман, чтоб удобно дернуть. Живым нельзя! Семеренкова-то… Длинным шилом. В печень, почки. Вся кровь внутрь.
Чтоб помучался. Так уголовники в лагерях казнили. Человек думает, ничего, заживет. Не всякий врач догадается.
Иван посмотрел на Глумского. Тот отвернулся. В жизни председателя было что-то, о чем он не хотел говорить. Значит, и расспрашивать ни к чему.
Иван положил «лимонку» в карман у сердца. Фонарь качнулся, побежали тени. Председатель посмотрел на темные кроны деревьев.
– Ишь, разыгрывается… Буреломный ветерок.
– Где Попеленко с Лебедкой? Время!
Глумский исчез.
В сарае был слышен стук, скрип дверцы денника, ласковый, уговаривающий голос председателя. Через несколько минут он вывел оседланного Справного. Глаз жеребца вспыхивал под светом фонаря. Конь храпел, тыкался губами в щеку Глумского.
– Признал, наконец, – с гордостью сказал Глумский.
– Ну, Харитонович! Тебе что, не жалко жеребца? – Иван был потрясен.
– Езжай по главной дороге. Быстро проскочишь. Не жалей. Человек и конь – хитрая пара.
