Он сразу же обратил внимание на инструментальный ящик под боковым сиденьем сзади, постелил рабочие куртки в проходе и уже лежа приподнял железную крышку: ключи, болты, запчасти, прикрытый черной промасленной тряпкой."
"Плюхач устроился на обочине дороги возле развернутого аппарата, сидел, как надо — лицом к болоту. Быстро и бесшумно выгрести весь железный хлам из ящика не удалось, ко дну еще в прошлом веке, наверное, прилипли гайки, шайбы, папиросные пачки, но пространство уже позволяло вместить туда будущее, завернутое в грязную тряпку, и сверху заложить ключами и прочим мусором.
Если машина не сломается, в этот ящик ни один опер не полезет…
И все равно Самохин повернулся на бок, к нему лицом, и, прикидываясь, что спит, глядел сквозь ресницы. Сквозь них, но боковым зрением, увидел, как минут через десять в кабину заглянул Плюхач, и не окликнул, не потревожил — стоял и смотрел на его мокрые до колен, ноги с задравшимися штанинами.
— Ну, чего глядишь? — сказал Самохин, не открывая глаз.
— Собирай бригаду, срочная переквалификация…
— Вы знаете, с кем я сейчас разговаривал? — хрипловато спросил он.
— С директором лесхоза.
— Ага, лесхоза… Теперь я верю, пирамиды там есть.
— Уж не раскопки ли ты собрался делать?
— Соберешься тут…
— У тебя компрессора случайно нет в арсенале?
— Компрессора? — после разговора с высоким начальством майор не потупел, но будто очаровался. — Откуда компрессор?
— Значит, будешь долбить ломом.
— Что долбить?
— Пирамиду.
— Новая вводная… — он будто выдохнул из себя очарование и вдруг взорвался. — Да что я вам? Пацан? Дергаете меня!.. Плюхач — туда! Плюхач — сюда!.. Вы свои дела делаете, а я у вас как рабочая лошадь!
— Это хорошо, что тебя разозлили. — Самохин сел и протер глаза. — Где люди? Поехали!
Он выдернул из кармана радиостанцию и с силой захлопнул дверцу.
Дорога и впрямь оказалась длинной и кривой, однако же поплутав по старым вырубкам, зарастающим полям и брошенным, чаще всего, сожженным деревням, вывела к длинному бетонному сооружению, торчащему из земли.
Вокруг густо поднимались молодые сосны, а по верху — березы, и назвать четырехметровую стену плотиной было невозможно, поскольку рядом не было ни реки, ни даже намека на какой-нибудь водоем. Потревоженная пустыня лишь дохнула сюда и словно разгладила, выровняла берега, оставив лишь этот монолитный надолб.
— Через километр начинается граница его владений. — хмуро объяснил Плюхач.
