Нани заливает овощи молочно-яичной смесью, накрывает сковороду фольгой и ставит томиться в духовку. Спустя час убирает фольгу и прибавляет жар, чтобы корочка подрумянилась.
Гарнира не предусмотрено – летняя запеканка самодостаточное блюдо. Ей нужно дать недолго постоять – буквально минут десять, и подавать к столу – с солоноватым деревенским хлебом и мягкой брынзой.
К тому времени, когда вернутся взрослые, летняя запеканка будет готова. Они станут есть, нахваливая ее, запивая холодным таном. Разговоры будут вести скучные – о работе, о политике, о том, что постельное белье пропало с прилавков, даже по знакомству не раздобыть, и что-то надо с этим делать, может, в субботу в Казах съездить – за сатином, в тамошнем универмаге хороший отдел тканей.
Придется самим шить постельное белье, другого выхода нет.
Я лежу на тахте и наблюдаю в окошки шушабанда небо. Нани смотрит в дождь и простыми словами рассказывает о чудесах: о грибных волках, которые живут с ветром наперегонки, о тысячекрылой Золото-птице, каждое оброненное перо которой превращается в звезду.
О том, что обиженное карканье ворон к плохой погоде. Что если солнце не греет, а зло кусает, значит, быть грозе с градом. Если град мелкий, нужно бросить в окно щепоть каменной соли – чтобы она превратила лед в воду. Если крупный – нужно провести градиной по запястью младенца. Потому что если случился град, значит, Бог сердится на людей. И единственное, что может растопить Его сердце – прикосновение ребенка.
Печальная птица– Туман с Куры принесет холод, – говорит папа.
– Почему?
– Потому что так было всегда. – И папа пожимает плечами с таким видом, словно я спросила о чем-то совершенно очевидном. Что тут, в конце концов, может быть непонятного? После лета наступает осень, ночь предваряет утро, а туман с Куры приносит холод.
Мы едем вдоль границы, с запада на восток, яркое, по-весеннему прозрачное небо сияет так, словно его протерли мягкой тряпкой, воздух влажен и туг – ночью прошел дождь, теплый и обильный, барабанил по скатам черепичных и жестяных крыш, стекал ручейками в дождевые бочки.
К утру, наконец-то угомонившись, набрал за пазуху облаков и ушел за кривой хребет Северных холмов, оставив за собой чистое небо и промытые до последней крохотной веточки фруктовые сады.
– Па-ап? – не унимаюсь я. – Так что там с Курой и туманом?
– Посмотри туда. – Папа указывает направо.
Я вытягиваю шею, напрягаю зрение. Наконец замечаю бестелесную полоску дымки, затянувшую уголок неба.
