– Я уже два часа на ногах… А Маша дома?
– Где ж ей быть! Храпит. А я на пробежку собираюсь.
– Не теряешь надежды Уимблдон покорить? – тут же наступил на больную мозоль дед.
– Не теряю, – бодро ответствовал я. (Надо признаться, что с каждым годом эта напускная бодрость дается мне все труднее.)
– Ну-ну, – хмыкнул дед. – Дерзай. Не забудь меня пригласить, когда в финале играть будешь.
– Приглашу, – пообещал я. – И клубнику со сливками проспонсирую.
– Ловлю на слове, – опять усмехнулся дед и спросил: – Но в этом-то году турниров уже не будет? Сезон закрыт?
Надо сказать, что для своих семидесяти пяти или сколько ему там старичок демонстрировал удивительную осведомленность.
– Закрыт, – подтвердил я. И осторожно поинтересовался: – А ты почему спрашиваешь?
Неужели собирается в Москву приехать?
Надо сказать, что наш дед – большой оригинал. Когда-то, в бурной молодости, он исколесил всю страну, а сейчас живет на юге, в Краснодарском крае. И как многие жители Кубани, ненавидит столицу лютой ненавистью.
Потому что мы, москвичи, якобы сосем из жителей солнечного края бешеные налоги. И строим на них никому не нужные массивные памятники, а также освещаем свой город чрезмерной иллюминацией. И дед туда же. Он всегда говорил: «Я в ваш бандитский город только в самом крайнем случае сунусь».
И раз он в такую рань звонит, наверно, этот крайний случай и наступил. Явно надумал заявиться и у столичных светил какую-нибудь старческую болячку лечить. Что ж, пускай тогда Машка отдувается, у нее времени больше.
Да и вообще: ублажать пенсионеров – не мужское дело.
И мои худшие опасения, похоже, оправдывались.
– Мне нужно срочно тебя увидеть, – заявил дед.
Его голос звучал взволнованно.
– А что случилось? – без особого интереса спросил я.
Небось начнет сейчас скулить про очередную болезнь.
Но скулить дед, против ожиданий, не стал. Повторил:
– Важное дело. Касается вас всех. Тебя. Марии. И Аси.
– А какие у нас с тобой могут быть дела? – бестактно поинтересовался я.
И только потом подумал: а вдруг дед свою скорую смерть чует? И хочет нас, внучат, напоследок облобызать?
Но нет. Никакого трагизма в его тоне я не услышал."
"– Максим, мне уже семьдесят семь лет. Жить осталось всего ничего, – очень спокойно, даже буднично произнес дед. И тут же его тон вознесся до более официального: – По-моему, самое время обсудить с вами вопросы наследства.
«Какое там у тебя наследство!» – едва не брякнул я.
