Ни черта…
Он потрясенно смотрит на меня. Я медленно расцепляю пальцы. Моя грудная клетка яростно вздымается… Делаю шаг назад. Медленно опускаюсь на корточки, нашариваю в обувном шкафу древние растоптанные сабо и так же медленно выпрямляюсь. Поворачиваю защелку, оборачиваюсь к застывшему сыну и повторяю зачем-то:
— Ты ни черта не знаешь…
Мне кажется, если я прямо сейчас не уберусь отсюда, то просто развалюсь на части. Рассыплюсь на атомы… И меня засосет черная воронка внутри.
Он не знает… Никто не знает. И не поймет… Да я и не жду этого.
Никто не узнает, чем я пожертвовала. От чего отказалась… Я жила только мыслью, что это не навсегда. Я надеялась, что когда Сашка поправится, я, наконец, освобожусь. И тогда… Я сделаю все. Господи! Я сделаю все, чтобы Степа меня простил. Потому что я… я бы простила ему все, что угодно.
Только остановив машину, я поняла, куда приехала. Набережная. Река… Опускался закат, от воды тянуло холодом. А когда мы здесь были со Степой, стояла невыносимая жара. Мы были вместе чуть больше двух месяцев.
Так мало… и так много. Целую жизнь… Как жаль, как безумно жаль, что такую короткую…
Я подошла к перилам, у которых мы стояли. Коснулась их, как святыни, провела пальцами. Опустилась вниз по ступеням к воде и плюхнулась на холодный бетон. Степан бы не одобрил моего состояния. И чтобы ему не было за меня стыдно, я приказала себе собраться. Самым худшим из того, что случилось, была даже не моя боль.
Его… Его боль, которую я чувствую, как свою. Вот что страшно.
Мне нужно что-то решать.
Как-то брать себя в руки. Но все, что я могу — это цепляться за обрывки прошлого и бежать… бежать от настоящего, которое меня убивает. Я не понимаю, чем смогу помочь Голубкину, если не справлюсь с собой. А тогда моя жертва будет и вовсе бессмысленной.
Чувствую, как холод проникает под платье. Степану это бы не понравилось тоже. То, что я мерзну, то, что сижу на сыром… Он уже не рядом, но я все равно сверяю с ним каждый свой шаг. Не хочу его расстраивать или волновать. Как будто это не я воткнула кол в его сердце.
"
"Встаю со ступеньки, отряхиваю руки и, бросив последний взгляд на реку, возвращаюсь в машину. Открываю дверь, сажусь на пассажирское сидение, там, где всегда сидел Степан, и обнимаю себя руками. Чуть сдвигаю голову, вдыхаю его аромат, которым пропиталась кожа обивки. В беззвучном крике открываю рот. Веду им по мягкой коже… Я не могу! Не могу…
Глава 27
Жизнь продолжается. Занятые своими делами перед глазами снуют люди.
