Мне в сорок первом году, когда пришли фашисты, было шестнадцать лет, я все хорошо помню. Но даже они не творили того, что творят нынешние бандеровцы, будь проклят весь их род, все их поганое, подлое племя, вся их сволочная власть! В этом доме, — указала она клюкой за спину, — жила семья. Внучки моей семья. Муж хороший, работящий, детки малые. Жили мирно, счастливо, в любви, вот меня взяли к себе. Мне-то одной трудно стало, годы все же немалые. Как началась война и обстрелы, хотели уехать, не смогли. Я виновата, приболела.
Просила и Катюшку, внучку, и мужа ее, Андрейку, бросьте меня здесь, все равно помирать скоро, а сами езжайте в Краснодар к брату Катюши, он звал. Но нет, не поехали. А в ночь… — обстрел. И стреляли фашисты проклятые не по южной части поселка, где ополченцы стоят, а прямо по нашему району. Я-то в баньке прилегла, там прохладней, никогда в бане не ночевала, а тогда почему-то очень захотелось. Может, оттого, что дни стали жаркие. Проснулась от грохота, пыли, гари. Земля тряслась, как при землетрясении.
В свое время гостила в Ашхабаде, там также трясло, но не настолько сильно. А когда грохот закончился, вышла из бани, а дома-то и нет. А у крыльца… — Старушка застонала, но нашла силы продолжить: — У крыльца лежит Андрейка с оторванной ногой, в руках трехлетний Юрик, правнучек, у него головку сплющило, рядом Катюша. Она лежала в крови, и спина вся разворочена, даже кости видно, немного в стороне пятилетняя Лиза — сразу и не узнала, комок мяса. Видать, хотели выбежать из дома, да не успели.
Потом солдаты, что приходили, искали подорвавшиеся снаряды, сказали, что в дом попало два снаряда. Похоронила я родненьких своих, а теперь вот сижу здесь, в подвал не ухожу. Смерти жду. Чтобы и меня фашисты снарядом или пулей кончили. И такая беда по всей нашей улице. Из семидесяти пяти человек, что на ней жили, выжило всего семеро. Вот что, внучек, здесь происходило. Будь проклята эта киевская власть, будь прокляты офицеры, которые отдают приказы стрелять по мирным жителям! Будь оно все проклято!
Шрамко, казалось, весь почернел.
Не выдержав, он дернул Середина за рукав:
— Вам все же надо перебраться в госпиталь, там стариков много, — поклонившись старушке, предложил Роман. — А смерти, ее ждать не надо, и желать ее грешно. Я помогу вам.
Но она отвернулась, ничего не ответила.
Середин и Шрамко пошли по улице дальше, и Роман спросил:
— Будем смотреть поселок? Можем на кладбище зайти, посмотришь, сколько там свежих могил.