Я прохожу в зал, и псведородственники вынужденно тащатся за мной, дружно садятся на диван, периодически пялясь на Руслана, который стоит в дверном проеме.
— Как ты узнала? — ошарашенно хлопает ресницами мама. — Когда? Тебе что, Игорь сказал?
— Нет, я узнала не от Игоря, — начинаю я, пытаясь унять охватившую мое тело дрожь. — Как именно, неважно. Важно другое: заказчика больше нет. Бояться вам больше нечего. Кстати, меня зовут Ольга, если вам вдруг интересно. Ваш Борис Евгеньевич украл меня у Руслана и скрывал много лет.
С вашей помощью!
— Ольга… — негромко повторяет отец себе под нос. — Мы не знали, он сказал нам совсем другое.
— Кто бы сомневался, — скрещиваю я руки на груди. — Я хочу понять, почему вы согласились? Зачем вам это было нужно? Вы ведь понимали, что дело нечисто, не могли не понимать!
Во рту пересыхает, и я облизываю губы, выжидающе глядя на тех, кого считала родителями.
Они молчат, словно воды в рот набрали.
— Ну же, — хмурюсь я, — скажите правду хотя бы сейчас.
— Я расскажу, — глухо говорит мать, — если ты пообещаешь не сообщать Маше.
Маше? Снова Маша? Хотя чему я удивляюсь.
— Хорошо, — киваю.
— Что ты уже знаешь? — подает голос отец, и я рассказываю.
— Ты знаешь почти все, — морщится мама. — Все так, Борис Евгеньевич вышел на нас в больнице. Все началось с Кати.
— Чем она болела?
— У нее была лейкемия. Она могла не дождаться операции по пересадке костного мозга, ведь у нас не было денег, чтобы врачи поторопились. Сама понимаешь, очереди и подходящего донора можно ждать месяцами.
Борис Евгеньевич пообещал много денег, плюс ускорить процесс, найти донора. Оплатить все расходы. И мы согласились. Жизнь за жизнь. Мы бы на все пошли ради детей. У тебя есть дочь, и ты должна меня понять. Разве ты бы не сделала все ради нее?
Сделала бы, безусловно. Сердце щемит от затаенной обиды и боли, но я понимаю их мотивы. Кто его знает, как поступила бы я в такой ситуации? Воспитывать дочь столько лет и день за днем смотреть, как она угасает.
Ужас. Такого и врагу не пожелаешь.
— За это, — продолжает мама, — нам нужно было взять тебя к нам четвертым ребенком, Борис Евгеньевич хотел сделать тебе документы.
— Но… — слова застревают в горле, — Катя ведь все равно умерла.
— Да, — по щеке матери катится слеза. — В этом не было вины Бориса Евгеньевича. Катино сердце не выдержало лечения, она не дождалась донора.
— И тогда просто обошлись без ложных документов, а я заняла ее место, — охаю я.
