Хотя в школе я старалась ее всячески игнорировать.
– Поговорим? – кивнула Антонина на скамейку возле подъезда.
Я сначала растерянно пожала плечами, а затем все-таки первой уселась на скамейку. Рано или поздно этот разговор должен был состояться.
– Отец тебе говорил, что это было всего один раз? – спросила Антонина Юрьевна. Она сидела рядом и не смотрела на меня. Уставилась куда-то себе под ноги.
– Мы не говорили на эту тему, – ответила я. – Тут и без бесед все понятно. А подробностей я знать не желаю.
Антонина немного помолчала, а затем тяжело вздохнула.
– Наверное, ты никогда не сможешь меня простить?
– Наверное, никогда, – тут же согласилась я.
– И все-таки ты должна кое-что знать, – быстро заговорила Антонина. – За все эти два года не прошло ни дня, чтобы я не думала о том, что натворила. Моя матушка всегда говорила, что человек – существо слабое и не может прожить всю жизнь, не совершив ни одной ошибки. Но я и подумать не могла, что моя ошибка будет такой чудовищной… Я ведь ее любила. Я очень любила твою маму.
И его любила. Ты ведь помнишь, что мы учились в одном классе? Я в твоего папу с детства была влюблена. А ему всегда нравилась твоя мама. Конечно, я уступила и не стала тогда за него бороться.
– А когда маме было плохо, вы решили воспользоваться моментом? – не сдержалась я.
– Серафима… – прошептала Антонина Юрьевна.
Я не сводила с нее взгляда, а она так и не осмелилась ни разу взглянуть на меня. Только сбивчиво продолжила:
– Я сама не понимаю, как это могло случиться. Я, честное слово, не хотела сделать никому больно.
Нам всем тогда было плохо.
«А хуже всего теперь мне!» – зло подумала я.
– Возможно, я до сих пор люблю твоего папу, – призналась Антонина. – У меня никак не получается его забыть. Это наваждение какое-то. Мой рок. О том, что когда-нибудь мы будем вместе, я и подумать не могу… Ты вправе меня ненавидеть, Сима. Но, поверь, мы с твоим папой уже достаточно сами себя наказали. Никто ведь не думал, что все закончится именно так…
Я ушла, не попрощавшись.
Не знала, что сказать. Простить Антонину казалось невозможным. По крайней мере, сейчас. Хоть и видела, что она искренне раскаивается. Как и папа.
Когда я проснулась во второй раз, небо над головой уже было синим, безоблачным. Глаза слепило утреннее солнце. Ляля и Лиля колдовали над завтраком, Левы и Макса поблизости не было. И как я не проснулась от чужих разговоров? Ночь была такой странной и беспокойной, что я совсем не выспалась.
– О, Симка! – обрадовался Ляля.
