Прилегла, думая, что дождусь вот так. Но усталость взяла свое, и я провалилась в сон. Разбудил щелчок, с которым опустилась ручка двери. Иван зашел, не включая свет. И почему-то это меня будто назад отбросило: темнота, тяжелые шаги того, кого в своей спальне мне принимать не полагалось. Стыд и срам. Позорище… Он, как тогда, сел на край кровати. Матрас едва заметно прогнулся. Мое сердце ухнуло вниз и заколотилось как бешеное."
"Сухая мозолистая ладонь накрыла попку. Опираясь на локоть, он склонился к моей шее, поцеловал, откинул волосы в сторону (я по его просьбе отрастила длинные), сжал в зубах мочку уха.
Я задрожала. Он довольно вздохнул. Сместил ладонь, обхватил мое горло и потянул, касаясь губами губ. И от него, как тогда, совсем немного несло алкоголем. Со временем Иван стал позволять себе изредка рюмку коньяка… И я хмелела от его губ. Хотелось сказать: «Включи свет, полюбуйся, как я для тебя приоделась». Но! Сохранить ощущение запретности происходящего сейчас казалось важнее. Это заводило гораздо больше… И его.
И меня. Я была просто мокрой. Значит, нужно было молчать. Чтобы его не спугнуть. Делать что скажет. Гнуться, как он пожелает. И целовать… целовать…
Трусики в сторону. Задницу кверху. Толчок в тишине. Всхлип в подушку. Никто не должен узнать, что происходит под покровом ночи. Молча рывок навстречу. Еще. Еще… До сладостного жаркого спазма, который стискивает его так, что он не сдерживает рвущихся с языка матов. Раскаленная лава его разрядки… Дыхание. Жаркое. Сбившееся. И счастье бескрайнее.
Потому что он не уйдет… Больше нет.
Щелчок выключателя. Свет ночника. Взгляд, прожегший меня до костей, когда Покровский, наконец, разглядел, в чем я его встречала.
– Чего сразу свет не включила?
– Ты знаешь.
До сих пор немного стыдно… И от этого сладко. Мы теперь можем все и при свете дня, но в темноте все намного острее, в темноте нам по-прежнему нельзя… Сладкая игра. Наша любимая.
– Да, знаю, – прошептал Иван, заново лаская там, где все еще было до предела болезненно.
– С днем рождения, Иван Сергеевич.
С юбилеем… – шалю я.
– Бестия! Иди сюда… Это же не все подарки?
Мы застыли нос к носу. Он чуть прищурился. Лучики морщин убежали к вискам – неизбежность, когда все время торчишь на солнце. Да и пятьдесят – не двадцать.
Ну и какого фига я решила, что Покровский ни о чем не догадался? Ну не дурочка? Да он мое тело знал лучше меня самой. А тут… Ну, ведь и правда сиськи с каждой беременностью все больше и больше.
– Не все.
– Так давай.
