Вы, как я понимаю, не раз бывали в тех краях? — осведомился Иванов у Ардашева.
— Да, вояжировал лет восемь назад, — скромно признал присяжный поверенный, — продолжайте, прошу вас, очень интересно.
Рассказ длился ещё пару минут, после чего все приступили к еде.
Гости вели себя непринуждённо и то и дело поднимали бокалы за именинника. Незаметно подкрался и новый, 1909 год. К утру, устав от излишеств, пары стали расходиться.
IV
— Эх, Ефим Андреевич, кто бы мог подумать? Был человек, и нет. А ведь денег девать было некуда… Мерзостей этих понатащил со всего света.
От них и почил. И надо же — аккурат на Васильев вечер!
— И не говорите. — Поляничко открыл табакерку, размял пальцами щепоть табаку и поочерёдно заткнул зельем обе ноздри. — Ирония судьбы, Антон Филаретович. Но, право слово, того чёрного скорпиона вы зря затоптали. Небось редкий был вид, огромный, размером со среднего речного рака. Его в музей надобно было сдать, в коллекцию господину Прозрите-те-те… — начальник сыскного отделения вынул белоснежный платок и, прикрыв им нос, смачно чихнул, а потом высморкался.
— Прозрителеву. Да-с. Простите-с. Ох и зол этот табачок! До слёз пробирает, точно хрен! Недавно купил в лавке на Александровской. А Рыбалко, наш городовой, молодец. Всех скорпионов собрал. Не побоялся.
— А как было не прикончить эту тварь? Вы же видели, как он хвост поднял, будто петух, и попёр на меня, и попёр, — огрызнулся Каширин.
— Веником бы прикрыли его — и в совок, да в ящик. И крышку бы задвинули.
Дел-то. А что, если этот паукообразный немалых денег стоил? Не зря же Иванов его из-за дальних морей привёз.
— На свою погибель, — вздохнул помощник начальника сыскного отделения.
— Это да. Ну что там, доктор скоро закончит осмотр? Тут и слепому всё ясно. Нечего антимонии разводить. Выпишем разрешение на погребение — и дело с концом. Праздник всё же, а мы тут вокруг трупа хоровод водим, а надобно вокруг ёлки.
— А кому выписывать? У покойника ни жены, ни детей. Жил анахоретом да любвеобильничал.
Это всем известно. Говорят, давеча для него в спальне целый дамский оркестр музицировал в чём мать родила.
— Ну, положим, не оркестр, а квартет.
— Скажете тоже, Ефим Андреевич! Квартет! Мало, что ли? Это как-никак четыре дамочки! Одна краше другой! Представляете? Вот вы хоть раз с четырьмя мамзельками кувыркались?
— Грех это, супружнице изменять. Седьмая заповедь.
— Вот и я про то… Так что будет Иванов в аду на сковородке жариться. И поделом.
