— За каждый гребаный раз, когда я чувствовал себя отвратительно в собственной шкуре. — удар. — За то, что предал доверие моих родителей. — удар. — За все те разы, когда мне снились эти кошмары, и я думал, что мир это пустая дыра, как в ту ночь.
К тому времени, как я заканчиваю с ним, он уже на полу. Он брызгает собственной кровью, и она капает у него изо рта и носа, смешиваясь со слюной и собираясь лужицей на мраморном полу.
— Р-Ронан... — он давится словами. — Это было очень давно. С тех пор я этого не делал.
Я... я клянусь.
— Что насчет маленькой девочки в Бирмингеме? — мой голос холодный, такой холодный, что я говорю почти как отец. — Помнишь ее?
— Ч-что?
Эдуард стоит на четвереньках, как животное, которым он и является, поэтому, когда он смотрит на меня растерянными глазами и кровь портит его черты, я почти верю, что он не помнит.
Я почти верю, что он этого не делал.
Но дело в том, что Эдуард ебаный лжец. Он так хорошо отточил это, оставаясь незамеченным в толпе. Он монстр, которого ты никогда не увидишь, пока он не вцепится в тебя своими когтями, готовый разорвать на части.
Возможно, это потому, что я уже видел его образ монстра, но Эдуард не обманывал меня с той ночи.
В его глазах есть эта болезненная искра, словно он вновь переживает насилие, наслаждается им, находит удовлетворение в воспоминаниях.
И только по этой причине я так близок к тому, чтобы вонзить нож в его уродское сердце — то есть, если бы оно у него было.
— Бирмингем, Эдуард. Проклятый Бирмингем.
— я пинаю его в живот, заставляя его упасть.
Когда он пытается встать, я снова пинаю его, пока в воздухе не раздается хруст костей.
Он вопит:
— Ларс, ты гребаный идиот, останови его.
Через секунду Ларс появляется рядом со мной, и я тоже готов ударить его, если он попытается встать у меня на пути.
Ларс, однако, с нейтральным, снобистским выражением лица протягивает мне салфетку.
— У вас грязная кровь на руках, юный лорд."
"— Л-Ларс! — Эдуард визжит, а потом все заканчивается громким воплем, когда я пинаю его в ребра.
— Это давно назрело. — Ларс отходит в сторону. — Я здесь, если вам понадобится какая-либо помощь.
— Х-хорошо, хорошо! Остановись! —Эдуард отползает от меня, прячась за стулом, как маленький ребенок с проблемами. — Единственными, к кому я прикасался в Бирмингеме, были чертово шлюхи. Они не имели значения.
— Шлюхи? — я повторяю. — В какой вселенной дети считаются шлюхами?
— Их мать продавала их.
