– М-м-м, – Истон кивает. – А ты не думала первой его заметить? Может, что-то типа: «Эй, чувак, я на самом деле не хотела говорить тебе гадостей».
– Точно. – Я прочищаю горло. Отвожу взгляд. – Нет.
– Ты его тоже сукой называла? – спрашивает Дарси.
Я со стоном вздергиваю подбородок.
– Отказываюсь разговаривать на эту тему с несовершеннолетними и даже с совершеннолетней, которую нужно двадцать пять минут уговаривать поставить в конце сообщения эмоджи, – заявляю я.
Но спустя десять минут под звуки видео, где женщина из Техаса выхаживает раненую летучую мышь (выбор Дарси), я пытаюсь написать сообщение.
Наша последняя переписка датируется девятым января, серединой ночи. На мое «Или Эмиль очень хорош в сексе, или он сейчас пытается убить Тану» пришел следующий ответ: «Ты хочешь сказать, меня не сирена разбудила?» Перечитав сообщение, я едва сдерживаю улыбку и начинаю набирать новое:
можем поговорить?
Затем удаляю набранный текст и пишу заново:
в чем-то ты прав. возможно, не во всем, но я слишком остро отреаги…
Стираю.
ты знал, что в 2011-м в игре против Лала пропустил возможность поставить шах и мат. но ты классно превратил ту пешку.
Удалить. Удалить. Удалить.
мне жаль, что
Удалить.
привет.
Я не нажимаю «отправить», но оставляю сообщение нетронутым. И когда прижимаю телефон к груди и переключаю внимание обратно на телевизор, маленький аппарат кажется на несколько фунтов тяжелее, чем раньше.
Глава 30
После окончания матча – обычно во время одной из пресс-конференций, которые, как мне кажется, должны набирать двенадцать просмотров, а их смотрят сотни тысяч таких же задротов, как и я, – люди спросят, как мне удалось принять правильное решение в конкретный момент игры.
«Откуда вы знали, что нужно пожертвовать пешкой? Почему решились на этот размен? Ваш ход ладьей на е6 был идеальным. Как вы догадались?»
Люди спрашивают меня. И все, что я могу ответить: «Я просто знала, что нужно делать».
Может, это инстинкт. Что-то, данное мне от природы, что помогает играть в шахматы.
Некий рудимент, внутреннее понимание, какой исход меня ждет, если позволю себе следовать по определенному пути.
Фигуры рассказывают мне свою историю. Рисуют картинки и просят их раскрасить. В каждой – тысячи возможных ходов, миллионы вероятных комбинаций, похожие на красивый клубок шерсти. Я могу размотать его, если захочу, и переплести с другими, чтобы создать изящный узор. Новый узор.
В идеале победный узор."
"Если бы не папа, этот инстинкт остался бы неразвитым.
