Нужно было готовить еду, идти на работу, разговаривать с девочками. Ильдар молчал два дня, после чего спросил:
– Ты кому-нибудь говорила, что беременна?
– Нет. – Глаза Джамили набухли слезами. – Стыдилась, что смеяться будут. Мол, старуха уже, а туда же. Все ждала, пока заметно станет, чтобы уж тогда признаться. Чем позже, тем лучше.
– Вот и прекрасно. Об этом нашем горе никто из посторонних знать не должен. Позор это на семью. И то, что плод больным оказался, и то, что мы приняли решение избавиться от него.
Взяли грех на душу. Только мы четверо будем знать об испытании, которое послал нам Аллах. Нечего перед чужими позориться.
Прошла пара месяцев, Ильдар Газаев вроде бы стал отходить от свалившегося на семью несчастья. В свободное от работы время снова начал выпиливать резные фигурки, которыми увлекался с молодых лет, да на фоне горя позабросил. Он практически не улыбался, но уже не хмурился, со лба исчезла глубокая борозда, и Джамиле, страшно переживавшей за мужа, казалось, что жизнь налаживается.
А потом все в одночасье вновь рухнуло.
– Ильдар пришел с работы черный весь. Я даже испугалась, что случилось что-то непоправимое. То ли с моими родными, то ли с его. Но оказывается, дело было в другом. Кто-то узнал про нашу тайну, наш позор и рассказал про это Ильдару.
– Этот человек шантажировал вашего мужа? – Дорошин не мог не спросить, хотя знал ответ."
"– Я не знаю, – шепотом сказала женщина. – Муж не говорил. Этот человек сказал Ильдару, что знает про нашего сыночка и про то, что мы сделали.
Более того, у него на руках оказались медицинские документы, результат анализов, подтверждающий наличие генетического отклонения у ребеночка. Я так и не поняла, что именно он хотел, зачем ему были нужны эти документы. Ильдар был вне себя. Он очень просил этого человека отдать бумаги, но тот не согласился. Муж был, как помешанный, он не мог ни есть, ни спать. Я уговаривала его успокоиться. Мы ведь не сделали ничего дурного, ничего противозаконного. Нам просто не повезло, такое несчастье с кем угодно могло случиться.
Я говорила, что даже если про это все узнают, то никому это не будет интересно. Ну, посудачат пару дней, и все. Но в Ильдара словно черт вселился. И я думаю, что он решил раздобыть денег, чтобы откупиться, выкупить эти бумаги. И как-то влез в историю с картинами. А его за это убили. И Альмагуль, и ее мечта о собственной лошади тут совершенно ни при чем. Понимаете? Вы должны ей про это сказать, чтобы она успокоилась.
