– Дорошин, напротив, заговорил шепотом, притянул ее к себе требовательным, очень мужским жестом, лишающим сопротивления.
Она замолчала, послушно прижалась к его большому сильному телу, уткнулась носом в шею, засопела, устраиваясь поудобнее в его объятиях. Дорошин губами нашел ее губы, а рукой грудь под тонким, не очень новым свитерком. Грудь оказалась именно такой, как он любил. Идиот, а он еще считал, что у нее нет груди! Он ошибался, впрочем, как и во всем, что было связано с этой женщиной.
Как-то незаметно они оба оказались без одежды, под одним одеялом, вскоре отброшенным за ненадобностью.
В том, что происходило между ними, не было стыда, неловкости, игры или вины. Было ровное, гудящее в ушах пламя, которое не обжигало, а лишь грело, разливая тепло по всему телу, до кончиков пальцев, до аккуратных розовых пяток Елены, которые Дорошин с умилением держал в ладонях, щекотал своим дыханием. Ее руки, настойчивые, требовательные, но при этом мягкие и ласковые были везде. Он умирал под этими руками, растворяясь в неведомом до этого блаженстве.
Елена не казалась ни слишком опытной, ни чересчур требовательной, ни бесстыдной. Она была именно такой, какой и должны быть любящая и желанная женщина, получающая удовольствие от всего, что происходит с ее телом, и способная доставить удовольствие в ответ.
Важно было не то, что Дорошину было с ней хорошо, а то, что им хорошо друг с другом, и ночь, вдруг подарившая им обоим надежду на счастье, все не кончалась. Все длилось и длилось удовольствие, в котором они парили, сплетясь телами, и казалось, не будет этому конца.
Когда Дорошин в очередной раз очнулся, в комнате уже начинало светать.
– Как ты думаешь, мы живы? – спросил он у Елены, которая в ответ лишь промычала что-то нечленораздельное из его подмышки. – Лена, ты знаешь, а я есть хочу. Как ты думаешь, это признак того, что мой организм встал на скользкий путь выздоровления?
Она хихикнула, оценив шутку, и тут же начала деловито выбираться из постели, оглядываясь в поисках своей одежды.
– Ты куда? – Он вдруг испугался, что она сейчас оденется и уйдет.
– Жарить яичницу. Я тоже проголодалась. Витя, можно я надену халат Марии Викентьевны? А то одеваться полностью долго и бессмысленно, все равно я потом обязательно снова разденусь, – на этих словах Дорошин опять покраснел, – а в твоей рубашке я щеголять ни за что не буду. Не выношу пошлости.
– Халат Марии Викентьевны? А он тут есть? – потрясенно спросил Дорошин.
– Конечно, висит в прихожей в шкафу.
