Просто подпирал себя костылем, а штанина элегантных брюк подколота булавками выше колена. Это бывает: видать, с костылем ему управляться было гораздо удобней, а может, культя не терпела травмирующих прикосновений: я-то знаю, я дочь инвалида с большим поучительным стажем.
Его женщина… вот она была очень смешная: полненькая, рыжая, с длинными крашеными волосами, распущенными по круглым плечам. И сама очень смешливая: шутила с официантами, с музыкантами, иногда просто выкрикивала шутки и сама же над ними хохотала.
Многие у нас считали ее чокнутой. Но она просто была счастливой, понимаешь? Такой себя чувствовала, ничего не могла с собой поделать, и я ее понимала: дурацкая привычка к счастью."
"Каждый раз происходило одно и то же. Часа через полтора она поднималась из-за стола и шла танцевать – одна, тихо самой себе улыбаясь, покачиваясь в такт музыке, упоенно кружась, поводя руками и занавешивая лицо рыжими волосами.
Седой сидел за столиком и издали влюбленно смотрел на нее.
Когда я увидела их впервые решила, что эти двое сегодня познакомились и он пропал, завис, влюбился, а она, уже чувствуя, что дело в шляпе, продолжает зачем-то его крутить-заводить. Мы всегда выходили из кухни – посмотреть на них: как она кружится, руками плавно так поводит, и как он смотрит на нее, точно во всем мире и смотреть не на что, кроме как на эту пожилую чиканутую тетку.
Однажды Фред, бармен, обронил, что они безумно богаты, эта пара, что им принадлежит половина даунтауна. Заодно рассказал их историю – в двух словах, а больше слов не понадобилось. Они встретились в концлагере – не помню сейчас, каком именно, да и не суть.
Она была заключенная, польская девочка четырнадцати лет, дело обычное. А вот он – офицер СС. Он влюбился в нее и бежал с ней через леса, зимой, нес ее на спине, отморозил ногу, которую потом пришлось отнять. Вот, собственно, и все. Больше Фред ничего и не знал.
Я пыталась представить себе, как именно они бежали, как им это удалось. Я бог знает что придумывала.
