Там, среди ароматов лаванды и сухих роз, она задавала вопросы о моем самочувствии, планах, интересах — словно пыталась собрать осколки разбитой вазы и понять, каким был первоначальный узор. Я отвечала уклончиво, но вежливо, подбирая каждое слово. Что-то подсказывало мне, что, несмотря на внешнюю строгость и приверженность традициям, она может стать союзницей.
— Знаешь, — сказала она на третий день, когда мы сидели в оранжерее среди экзотических растений, — мой сын никогда не был особенно проницательным. Особенно когда дело касается женщин.
— Вы имеете в виду его любовные похождения или деловые связи? — невинно поинтересовалась я.
Мадам Мелва усмехнулась:"
"— И то и другое. Он уверен, что женщины нужны лишь для двух вещей: украшать гостиную и рожать наследников. Полагаю, тебя не устраивает ни одна из этих ролей?
— Представьте себе, нет, — я улыбнулась. — Я предпочитаю быть… полезной.
— Интересная формулировка, — она постучала веером по ладони. — Знаешь, когда-то я тоже мечтала о большем, чем просто быть хорошей женой.
Я изучала историю, литературу, даже немного философии. Но мой муж… — она покачала головой.
— Ваш муж был таким же, как ваш сын?
— О нет, — она неожиданно рассмеялась. — Он был гораздо хуже. Мой сын хотя бы не бьет тебя. Уже достижение для нашей семьи.
Я промолчала, не зная, что сказать на такое откровение.
— Впрочем, — продолжила мадам Мелва, — времена меняются. И женщины тоже, как я вижу. Особенно ты, моя дорогая. Скажи, — она понизила голос, — как ты умудрилась так безупречно составить тот документ?
— Много читала, — уклончиво ответила я.
— В библиотеке есть несколько интересных книг по юриспруденции.
— В самом деле? — она изогнула бровь. — И когда ты успела их прочесть?
— Во время болезни, — я пожала плечами. — Бессонница, много свободного времени.
Мадам Мелва смотрела на меня с явным недоверием, но допытываться не стала.
— В любом случае я восхищена, — наконец сказала она. — Мой сын не знает, что с тобой делать. И это… освежает. Почти двадцать лет я не видела его таким растерянным.
За ужином в тот вечер муж, наконец, нарушил трехдневное молчание:
— Платье, — сухо сказал он. — Для приема. Синее, с кружевной отделкой. То, что было на рождественском балу в прошлом году.
— Нет, — так же сухо ответила я.
— Что? — он замер с вилкой в руке.
— Я надену бордовое. С закрытым воротом и длинными рукавами.
— Это не обсуждается, — он стукнул вилкой по тарелке.
— Напротив, — я спокойно продолжила есть.
