Женщины постоянно осаждали и домогались его, Константин же не обращал на них внимания. Только однажды на миг ему показалось, что одна девушка похожа на Грушу, и он позволил себе развлечение интимного характера. Но после близости Урусов сразу же начал сожалеть о содеянном и глубокой ночью выдворил фаворитку из своего дворца.
Однако была одна особа, которую не смущала холодность Урусова, а лишь заставляла еще больше вожделеть красавца князя. Это была Евгения Жукова. Она почти выслеживала Константина, бывала на всех его приемах и не давала ему проходу.
Об этой страсти Жуковой в Петербурге ходили сплетни и пошлые анекдоты. Родители девушки, боясь публичного скандала, увозили Евгению несколько раз за границу, надеясь, что она забудет Урусова. Но Евгения возвращалась еще более влюбленная в князя и еще более одержимая им."
"Уже через неделю после длительной, изматывающей поездки Елагин привез Грушу в Германию. Всю дорогу он боялся лишь одного, что Урусов сможет нагнать их.
Но теперь за границей они были в безопасности. Уже на второй день у Груши начались припадки, во время которых она дико кричала и извивалась, выворачивая себе руки. Зависимость от опиума давала о себе знать. Пассажиры в поезде и на улице испуганно шарахались от этой странной парочки. Высокого мужчины во всем черном и хрупкой девушки в белом платье, которая была явно одержима.
Припадок повторялся каждодневно около четырех часов дня.
Видимо, в это время князь поил ее опиумом, думал Елагин. В это время Андрей старался уединиться с Грушей в гостинице или в купе вагона от чужих глаз, чтобы посторонние люди не видели, что она больна. В эти трагичные минуты Андрей с силой удерживал девушку, чтобы она не поранила себя, и с отчаянием прижимал к себе, зная, что надо пережить эти ломки, надеясь только на одно, что девушка вскоре поправится.
Спустя полчаса ломка прекращалась, и Груша становилась почти нормальной.
Почти потому, что все время она вела себя как-то отстраненно и как будто не понимала, что с ней делают, куда везут. Она покорно слушалась во всем Андрея, и ее поведение напоминало скорее манеру дрессированной собачки, чем реальной, живой девушки.
Через десять дней, уже по приезде в Кенигсберг, она впервые назвала Андрея по имени. Это произошло поздно вечером в придорожной гостинице.
