Продолжишь этот беспредел, я добрым зятем быть перестану, и тебе такую ответку преподнесу, что ты надолго на жопу сядешь. Больше десяти лет в Штатах провести — слишком много, чтобы от московской жизни не отстать. Тут ты мне проиграешь. Я это к чему? Заканчивай войнушку, Семен. Янку я не отдам, и сделать ты ничего не сможешь. Начнешь ее прессовать — потеряешь единственную дочь и останешься один.
— Что-то ты много о себе, Андрюша, возомнил, как я погляжу, — угрожающе рычит Галич и даже шаг ко мне делает. — Понтуешься, советы раздаешь.
Не забыл, щенок, кто тебя из болота вытащил? Как вытащил, так и обратно затащу. Будешь захлебываться и скулить, пока не сдохнешь.
Что это? Маразм старческий? Рановато вроде. Как можно оставаться настолько глухим? По хер. Я сказал все, что хотел. Собираюсь развернуться и уйти, но стремительно белеющее лицо Семена меня останавливает. Блядь. Пусть только попробует, старый мудак, коньки при мне отбросить. Это будет великая несправедливость.
Но падать он не собирается и за сердце не хватается.
Напротив, его лицо как-то нелогично смягчается, и, обернувшись, я понимаю почему: в коридоре стоит Яна. Щеки покрасневшее, губы искусаны. Подслушивала.
— Ян, я же просил в номере оставаться.
— Я не послушалась, — тихо отвечает она, но на меня не смотрит. Все ее внимание сосредоточено на Семене.
Не уберег. Может, и к лучшему — быстрее повзрослеет. Но все равно жалко.
36
Яна
Из меня словно выкачали всю кровь, тело стало неподвижным и сухим, мышцы и сухожилия одеревенели.
На секунду думается, что лучше бы мне было остаться в номере, как Андрей и просил, но уже в следующий момент эта слабовольная мысль испаряется. Вот она, суровая реальность, такая, какая есть. Отец никогда не одобрит мой выбор. Отец не относится ко мне как к взрослой. Отец причастен к куче неприятностей в бизнесе Андрея. Отец мне соврал. Во всем услышанном я нахожу всего один плюс, а вернее, два: с проблемами Андрей справился, и он заботится обо мне даже больше, чем я могла предположить.
За последнее я обязательно скажу ему свое «спасибо», но позже, не сейчас, когда из-под ног вывалился кирпич, на котором я привыкла стоять всю свою жизнь.
— Можно я с папой наедине поговорю? — с трудом оторвав взгляд от застывшего отца, смотрю на Андрея. Даже несмотря на прострацию, отмечаю, что он впервые выглядит настолько озабоченным: брови нахмурены, глаза пристально изучают мое лицо, словно ищут признаки того, что я впаду в истерику.
