Я как увидел, что происходит, так сразу свалил.
— Почему?
— Не люблю копов. У меня «барракуда». Развалюха, постарше меня, наверное, будет. Уж не знаю почему, но полиция на меня окрысилась. Проходу не дают. То за одно штраф выпишут, то за другое. Ходят, задницы свои жирные таскают, жить людям не дают. Стволы, черные очки… как будто из сериала выползли.
— Вы знали ее имя еще тогда, когда она жила здесь, — негромко сказала я. — Знали, что ее зовут Берилл. Берилл Мэдисон. Вы знали это еще до того, как сюда явилась полиция.
— А если и знал, что с того? В чем проблема?
— Она была очень скрытная, — с чувством ответила я. — Не хотела, чтобы местные знали, кто она такая. И никому свое имя не называла. Платила за все наличными, чтобы не пользоваться кредиткой, потому что кредитку можно отследить. Ее преследовали, а она убегала. Не хотела умирать.
Теперь уже бармен смотрел на меня во все глаза.
— Пожалуйста, расскажите, что знаете. Пожалуйста. У меня такое чувство, что вы ее друг.
Ничего не сказав, он вышел из-за бара, прошел мимо меня и начал собирать пустые бутылки, банки и прочий мусор, оставшийся после молодежи.
Я молча потягивала ром. У берега плескались девушки. Немного дальше загорелый красавец разворачивал парус, готовясь выйти в море. Шептались о чем-то пальмы. По песку, сторонясь набегающей волны, пробежал черный лабрадор.
— Зулу, — пробормотала я.
Бармен остановился и посмотрел в мою сторону.
— Что вы сказали?
— Зулу, — повторила я. — В одном из своих писем Берилл упомянула о нем и ваших кошках.
В том смысле, что в «Луи» бродячие животные питаются лучше, чем иные люди.
— Что за письма?
— Берилл отсюда написала несколько писем. Мы нашли их в ее спальне, уже после убийства. Она писала, что стала частью ресторанной семьи, что это место — самое прекрасное в мире. Ей не нужно было отсюда уезжать. Ей не следовало возвращаться в Ричмонд.
Мой голос звучал так, словно принадлежал кому-то другому, берег вдруг задрожал и стал расплываться. Постоянное недосыпание, стрессы и ром навалились на меня, а солнце, похоже, окончательно высушило мозги.
Вернувшись на место, бармен заговорил. Негромко, сдержанно, мягко.
— Не знаю, что вам сказать, но в одном вы правы: я действительно был ее другом.
Я повернулась к нему:
— Спасибо. Мне бы тоже хотелось быть ее другом. В каком-то смысле так оно и есть.
Он смущенно опустил глаза, но я уже заметила, как смягчилось морщинистое лицо.
— Никогда не скажешь, кто тот, а кто не тот.
