– Так ты же не еврей!
– А ты думаешь, – окрысился он, – мне тогда, в девяносто восьмом, было из чего выбирать?! Ты думаешь, меня тогда всюду ждали с распростертыми объятиями?
– Я тебя убегать – от меня и из страны – не заставляла, – напомнила она холодно.
– А что мне оставалось делать?! Ждать, пока Подгребцов меня убьет?!
– И поэтому ты подставил отвечать за свои кредиты меня? Меня – с еще не родившимся нашим ребенком? – Тон Натальи стал прямо-таки ледяным.
– Вот, я как раз хотел поговорить об этом, – схватился за промелькнувшую тему Макс.
– Как она? Наша дочка?
– А почему ты вдруг про нее спрашиваешь?
– Понимаешь… – замялся когдатошний возлюбленный, – у моей Сони проблемы с этим делом…
– Каким таким делом?
– Ну, с деторождением… Врачи сказали – она бесплодна. И мы подумали – вместе подумали, Соня тоже участница этого консилиума и моего нынешнего пропоузла: мы могли бы брать иногда нашу с тобой дочку к себе… На каникулы, например… Она ведь уже школьница, да? А у нас хороший климат, море, много фруктов…
– Ты же ничего не знаешь… – пробормотала женщина.
– Дочки нашей никакой нет.
– Что с ней стряслось?
И тогда Наталья коротко рассказала: Подгребцов, выкуп девочки в обмен на долги, роды, отказ от ребенка.
– Поверить не могу! – патетически воскликнул бывший сожитель. – Ты бросила ее?! Отдала в чужие руки?! Нашу дочь?! Да что ты за женщина такая!
Наталья рассвирепела:
– И это говоришь мне ты?! Который за месяц до родов и меня, и свою будущую дочь кинул с концами?! Сбежал от долгов?! И почти одиннадцать лет об этой девочке ни разу не вспоминал?! Ну, ты мерзавец!
– Наташа! То, как я поступил тогда, было единственным на тот момент разумным решением.
Я рассчитывал, когда волна схлынет, выписать тебя и нашу дочку к себе.
– Долго же ты собирался! Одиннадцать лет!
– Ты же знаешь: судьба играет человеком, а человек играет на трубе.
– Вот что, Макс, честно скажу: когда ты исчез, я многажды проклинала тебя. И мечтала, что однажды мы встретимся и я просто вцеплюсь тебе в рожу и расцарапаю! И вырву твои поганые зенки! Но сейчас, знаешь, я почти спокойна.
Потому что у меня, в моей жизни, все хорошо. А проклятие мое – то, что я посылала тогда, в девяносто восьмом, тебе! – оно, видимо, сработало. И у тебя, в жизни твоей поганой, все очень и очень плохо. Иначе бы ты не искал меня и не слушал здесь, на Каннской ковровой лестнице, эту мою отповедь.
К ее гневному монологу с интересом прислушивалась, ничего не понимая, пара японочек, выбирающих ракурс.
